Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

— Сав, обопрись, — Орлов сам ныряет под руку. — И ты давай, морда некромантская, цепляйся… ты мне ещё нужен.

— Зачем?

— А воронов делать? Я там по-всякому пробовал, в Смольный, но, похоже, без тебя никак… будут записочки носить. А если ты помрешь, то кто сделает?

Резонный вопрос. И вот зала вроде небольшая, мы всё шоркаем и шоркаем, но никак не дойдем до места, где Светочка стояла.

— Яр, держи его с другой стороны…

— Она ведь не сама… — чем ближе подходим, тем больше под ногами всякого хрустит. Но крови всё одно нет, а Светочка не шевелится… и купол светит ярко-ярко. За ним не разглядеть, что с нею.

Жива?

Над мёртвыми-то смысла нет держать. И почему-то от этого мне радостно.

— Сама, — Георгий Константинович по-прежнему держался сзади. — Увы, на такое преображение требуется добровольное согласие. Душа, принимая свет, меняется. Обычно перемены эти неспешны и поначалу не заметны людям… но одна из примет — чувствительность. Человек становится крайне восприимчив к несправедливости… правда, в норме он пытается её исправить. И каждый на свой лад.

— Она стала бы святой? — говорить тоже тяжело. Слова тянут силы, а их… не то чтобы нет. Есть, просто… тело на такое не рассчитано.

— Могла бы стать. Люди, чья душа чиста, редкость…

— Она не слишком умная была.

— Ум, Савелий, и душа — вещи разные. Как ни странно, но очень многие из святых далеко не гении. А есть и вовсе те, кого называют юродивыми.

— Она жива?

— Сейчас узнаем. Подойдем ближе.

Ага. Подойдем.

Шорк.

И снова шорк… и ещё… вот рисунок лежит, белый лист среди обгоревших перьев.

— Главное, что душа в процессе преображения подобна клинку. Чуть пережечь её болью, и станет хрупкой. Чуть недогреть теплом любви и…

Лист.

На полу.

— Сав? — между мной и листом, за который зацепился мой взгляд, появляется Татьяна. — Сав, ты… ты меня слышишь?

— Слышу. Тань, а ты могла бы поднять?..

Я указал на рисунок. Сам, чую, наклониться не смогу. Стою, покачиваюсь. Пытаюсь справиться с тишиной в одном ухе, с голосами в другом. Причем голоса эти воспринимаются, как нечто очень чуждое. Взгляды опять же ощущаю. Блин, чувствую, мы тут всё, что можно, нарушили. То, что по протоколу. А и плевать.

Татьяна вот тоже смотрит.

И в глазах её слёзы.

Но кивает. Наклоняется и берет рисунок. Чуть хмурится…

— Я его не помню, — говорит она, и голос тоже делается странным, таким… тягучим? И пальцы… и под пальцами этими будто пятно расползается.

Не будто.

Рисунок начинает тлеть и вспыхивает, осыпаясь пеплом.

— Сав?

— Хрень, да? — кажется, я говорю слишком громко, потому что Димка дергает за руку. И губами шевелит. Ну, шепчет он совершенно точно зря. Шептать мне сейчас бесполезно. А Татьяна наклоняется за следующим рисунком.

И ещё один.

— Давай я, — Орлов хватает и морщится, поспешно суёт мне в руки. — Гадость какая…

Лист.

Просто лист такой, кривоватый, точно наспех разрезанный. Рисунок обыкновенный. Я ничего в детских рисунках не понимаю, так что… палка-палка-огуречик или как там правильно? Деревце какое-то…

— Погодите, — Георгий Константинович подбирает ещё один лист. — Дмитрий, вы можете подержать?

— Д-да, — Шувалов наклоняется медленно-медленно, и я понимаю, что его мелко потрясывает. Но стоит пальцам коснуться листочка, и тот оборачивается прахом.

— Вы? — Георгий Константинович показывает на Демидова, и тот молча подбирает лист. И… кривится.

— Долго держать?

— Что чувствуете?

— Мерзость… редкостная… такое… как… в дохлую рыбу пальцы сунул.

Нет, образные у них сравнения.

— Савелий?

— Ничего такого. Но… неправильный он, — я смотрел, как очередной лист медленно осыпается прахом в моих руках.

— Татьяна Аристарховна?

— Знаете… — сестрица присела на пол у рисунка. Кажется, на нем был изображен кривоватый ангел. — Он действительно неправильный. Не по тому, что внутри. По форме. Краски… они яркие. И четкие. Линии тоже… очень уверенные. Видите?

Её палец завис, но не прикоснулся.

— Это не ребенок рисовал. Да, примитивно, но… слишком аккуратно. И по краю. Ни пятнышка, ни следа исправдений. Ни случайного отпечатка пальцев. Никаких иных следов. Это подделка под рисунок ребенка. И ещё вчера у Светы не было никаких рисунков!

Она посмотрела снизу вверх.

— И то, что она тут говорила… откуда это? Почему вдруг? Она ведь рассказывала о школе с таким восторгом. О том, что нужно распространить опыт, что… мы читали и правили с ней доклад. Я бы заметила… я бы… я бы увидела, если бы она задумала такое.

Георгий Константинович наклонился сам, медленно и с кряхтением.

Метелька сунулся было помочь, но был остановлен.

— Не стоит. Если я правильно понял… — в руках Георгия Константиновича лист не спешил рассыпаться, но вот краски потемнели, превращаясь… в общем, это стало выглядеть не рисунком, а листом бумаги, побитым плесенью. Георгий Константинович поднёс к носу, вдохнул и нахмурился. — Интересный яд… с кем вы вчера встречались?

— Ни с кем. Мы были у Шуваловых. Тимофей просил не выходить из дому. Даже за порог не выходить. И мы не выходили. Мы давно не виделись. Пили чай. Она раскладывала бумаги. Потом плакаты рисовали новые и правили… ни словом… ни жестом… я бы поняла, если бы она собиралась…

— Она не собиралась, — лист Георгий Константинович уронил, и тот упал на пол, чтобы развалиться на части. — Полагаю, ещё вчера она понятия не имела, что сотворит подобное.

А у меня спина зачесалась.

Стало быть, кто-то из сиятельных решил послушать, о чем же этаком, великомудром, мы тут беседуем и, что характерно, не спешим кого-то приглашать в наш тесный круг.

— Она не выходила?

— Нет, — Татьяна покачала головой. — Говорю же. Мы… засиделись допоздна. Сперва одно, потом другое… знаете, такие, обычные женские разговоры, которые… ну, не интересны мужчинам. Про помолвку. Кольцо…

Свадьбу, ага.

Свадьба ведь когда-нибудь да состоится. И потому хочется… что? Журналы посмотреть? А вообще здесь есть такие? Наверное, есть. Или просто модные. Обсудить список гостей, цветочки. Что там ещё обсуждают? Главное, охотно верю, что они об этом и говорили.

— И нет, никто