Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

— Т-семная, — этот голос был ни хрена не ангельским. — Ты… что ты… тут… темная.

— Темная. И что с того? Я ведь никого не обижала. Ты знаешь. Чуешь? — Татьяна стащила перчатку. — Свет… свет — это сила. Тьма — это сила. И кто-то хочет столкнуть две силы между собой. А это неправильно. Нехорошо.

— Злой… мир злой…

— А вот то, что она отвечает — это отличный знак, — произнес братец государя, причём с удивлением. — Это значит, что разум её не полностью подчинился свету. Сущность скорее эмоциями питается. Или даже не питается. Она к ним привязывается и воздействует. Потому и совладать с эмоциями непросто.

— Злой. Я знаю. Мою семью убили… не один раз. Первый, когда я была маленькой. Помнишь, я рассказывала? У нас был хороший дом. Большой. И людей в нем много. И я росла, как маленькая принцесса. Мои дядья катали меня на плечах, кузены дарили сладости и ленты, а с кузинами я играла. Мне заплетали косички, много-много…

Светочка смотрела, не мигая.

— И я сидела, терпела, пусть было тяжело. Но чего не сделаешь, чтобы стать красавицей… а нянюшке приходилось все это расплетать. И я обижалась. Она умерла, моя старая нянюшка. Там, со всеми… с дядьками, с кузенами и кузинами, с тетушкой, что учила меня рисовать. Их просто не стало.

— Злой. Мир злой.

— Я была тогда маленькой. И все думали, что я ничего-то не понимаю, не помню. Но я всё прекрасно понимала и помнила. Но научилась с этим жить. Это было непросто. И я не забыла их. Никого. Но мертвые мертвы, а я живая. Только потом нас убили снова. И я уже была взрослой. Светом… светом опалило руки…

— Покажи.

Татьяна протянула ладонь ближе, и Светочка дернулась, носом коснувшись пальцев. Уродливое, животное движение, но…

— Ты… видела… ты его видела…

— Не совсем. Ты же знаешь, его свет испепелил бы меня. Мой брат говорил с ним. Но…

— Видела. И живая.

Кажется, сущность озадачилась.

И задумалась.

— Мир злой, — встряхнувшись, вспомнила она. — Люди. Дети плачут. Дети умирают. Дети… я слышала их слёзы! Их боль! Она была там! Она требовала отмщения!

— В рисунках?

— Да.

— Их не дети рисовали. Кто-то другой. Кто-то, кто хотел, чтобы ты убивала… чтобы тебе было больно.

— Мне больно. И там тоже боль. Детская. Я… не глупая. Меня не обмануть.

И пауза

Ожидание. И взгляд не сказать, чтоб нормальный, скорее уж пограничный. Одно неловкое слово и она сорвется.

— Ты не глупая. Не знаю, кто эти рисунки сделал и как, но верю, что боль была настоящей. Она нужна настоящая, чтобы ты услышала и поверила. Откликнулась. А боль… боль — это тяжело. Когда я очнулась на болотах, мне было больно снаружи и изнутри. И потом тоже. Иногда я даже не понимала, где болело. Руки горели. И я ненавидела. Всех ненавидела. Тех, кто пришел в мой дом. И тех, кто меня спас… мертвым ведь не больно. Брата ненавидела. Братьев. Тимофея за то, что он дал себя изувечить и мне приходится возиться с ним, как с маленьким. А ведь помощь нужна была мне. Савелия просто… он чужак. Он появился и все стало плохо. Нет, я понимала, что он не виноват, что он просто ребенок, но… злость — это такая вещь. С ней сложно справиться. Ещё Михаил. Тоже жертва и… и всё равно я злилась. Он ведь принёс ту вещь, которая снова разрушила мой дом и мою жизнь.

Татьяна коснулась лица Светланы.

— И легче не становилась. Я варилась в этой боли и ненависти. Засыпала. И просыпалась. И снова, и снова. Причём я осознавала, насколько неправильно всё это, насколько… нехорошо. И держала лицо. Улыбалась. Заботилась через силу. А только злости становилось всё больше и больше. И на всех вокруг… я пыталась понять, чем я заслужила такое… не понимала. Злость разрывала изнутри. И тьма тоже. Моя сила грозила выплеснуться, уничтожить тех, кого я считала виноватыми.

— Как ты… справилась?

— Приняла.

— Что?

— То, что жизнь несправедлива. И что я ни в чем не виновата, что иногда случается то, что случается.

Её пальцы скользнули по волосам Светочки.

— Дети… умирают, — это прозвучало очень жалобно, почти слезливо.

— И это плохо, — кивнула Татьяна. — Я тоже их вижу. Каждый день. Детей, женщин, мужчин. Они приходят в госпиталь, когда собственные их силы полностью иссякают. Искалеченные, иссушенные работой, изъеденные чахоткой и нищетой… в надежде, когда надежды почти не осталось. А ещё к нам подбрасывают младенцев. Часто подбрасывают. Николай сказал, что это хорошо, что не в канаву, а к нам… что у таких детей будет шанс. Выжить или даже семью найти. И лучше пусть к нам, к госпиталю, чем… всякое бывает.

Её негромкий голос заполнял залу.

И кажется, сейчас Татьяну слушали все.

— И как ты… как ты это выносишь?

— С трудом. Иногда мне хочется убивать. Тех, кто доводит людей до скотского состояния.

— Не убиваешь?

— Смерть — это только смерть. Убей одного и появится другой… я могу помочь и помогаю, но и только.

— Убить всех?

Воздух над Светланой заклубился. Кажется, эта мысль очень ей понравилась.

— Очистить. От греха! Останутся…

— Младенцы? И они не выживут одни. Потому что безгрешных ведь нет. Ты видишь.

— Вижу, — сущность вздохнула и, повернувшись к женщине, сказала. — Пусти. У тебя глаза ледяные. И сердце закаменело. Я чувствую, что ты заперла в себе свет. Боишься. Не справилась. Ему плохо внутри. А тебе плохо, что он внутри. Но пускай. Не буду трогать. Ты сама.

Её кожа ещё светилась изнутри, но уже равномерно, без вспышек.

— Убери руки. Не стану я убивать. Я поняла.

Я вот не очень.

Глаза Светочки закрылись. И открылись уже нормальными, человеческими.

Почти.

У людей всё-таки зрачок не вертикальный. И в целом-то.

— Отпусти её, — Георгий Константинович присел на корточки рядом. — Как тебя звать?

— Светлана… я помню своё имя. И помню, кто я есть. И понимаю, что произошло. Мне стыдно.

— Надо же… — снова произнес брат государя и презадумчиво. — Это… следует изучить. Вы не представляете, сколько потенциальный светоносных гибнет во время пробуждения именно потому, что