Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

650 тысяч на оперу «Садко», 670 тысяч на балет «Медный всадник», полмиллиона на «Аиду» – таковы были расходы казны на новые постановки Большого в 1949 году. И это не считая «Фауста» с «Мазепой» и всяких там «Мирандолин» с «Коппелией». Денег на главный театр не считали никогда. Даже несмотря на сокращение штатов театра на 10–15 процентов (в 1940 году числилось 2158 человек, в 1949-м – 1897), расходы оставались огромными. Как справедливо отмечает музыковед Екатерина Власова, попытки призвать театр к экономии носили лишь косметический характер по причине особого положения Большого в глазах руководства страны и лично Сталина.

Бондаренко выгнали, назначили Солодовникова. Но если прежний директор слыл либералом, не встревая в детали, не указывая, кому что танцевать, солировать, петь, и «человек был мягкий, доступный, незлобивый», то новый «взялся за эту работу оголтело, засучив рукава, в балете он стал контролировать состав каждой тройки, шестерки, а уж балетные партии Лавровский не смел определять один, без директора». А вот и портрет директора. «Невзрачный, сутулый, в больших очках, в вечно жеваном костюме с оттопыренными карманами, всегда в белой рубашке, всегда при галстуке. Можно запечатлевать для вечности на любую доску передовиков производства. И еще портфель, с которым он никогда не расставался», – пишет Майя Плисецкая.

А еще «он имел обыкновение, сидя за столом, оттопыривать нижнюю губу и, не глядя на человека, говорить медленно и размеренно», – вспоминал Кирилл Кондрашин, в отличие от Плисецкой находившийся от нового директора в восторге: «Театровед, умница и великолепный директор. Думаю, что лучшего директора я в своей жизни не видел, потому что он был человеком высочайшей культуры, обладал очень хорошим чутьем и умением дипломатически налаживать все дела». С Солодовниковым в театр вернулся и Николай Голованов, хорошо известный труппе. По иронии судьбы новый директор был однофамильцем антрепренера Гаврилы Солодовникова, державшего до 1917 года частный театр на Большой Дмитровке, в котором работал филиал Большого театра. Именно с работой частного Солодовниковского театра и сравнивали Большой театр, не в пользу последнего.

Об отношениях в коллективе в этот период говорит такой факт. В январе 1949 года Юрий Файер по-соседски пригласил на свой день рождения Майю Плисецкую. На домашнем празднике были все свои – Николай Голованов, Антонина Нежданова, Сергей Лемешев, Екатерина Гельцер и еще почему-то авиаконструктор Александр Яковлев (видимо, как сосед по даче). Пили водку, закусывали крабами и черной икрой (в те годы они свободно продавались в магазинах). Вдруг приходит припоздавший Александр Солодовников. Увидев Плисецкую, он приходит в замешательство – а она здесь на каком основании? И тогда мелочный Файер нашелся: «Да это соседка!» Оскорбленная «соседка» немедля покинула торжество.

В это же время весьма активно в театре работают Борис Покровский и Кирилл Кондрашин. Им поручают постановку новой советской оперы – «От всего сердца» украинского композитора Германа Жуковского про счастливую послевоенную колхозную жизнь. Подготовка спектакля проходит по привычной схеме: вслед за выходом постановления правительства о развитии в сельском хозяйстве силосования как метода сохранения кормов крупного рогатого скота в либретто сразу внесли изменения, упоминающие это самое передовое силосование. То есть опера призвана была еще и пропагандировать передовые методы ведения колхозного хозяйства, что, согласитесь, в еще большей степени усиливало ее идейно-политическое значение.

Кондрашин весьма характерно и безжалостно описывает творческий процесс как «безобразную самодеятельность». Работали они ночами – сам дирижер, директор Солодовников, композитор Жуковский и Покровский, превращая посредственную оперу в газету «Правда». В числе певцов привлекли Петра Селиванова и Наталью Соколову: «Она из наших людей, которая нам была верна; очень яркая актриса, но, к сожалению, чуть косенькая и очень некрасивая, и потому она так в орбиту и не попала». А вот «великих», как выражается дирижер, не было, то есть Козловского с Рейзеном, а зря! Иван Семенович вполне мог бы сыграть в новой опере местного деда-кобзаря, ведь действие-то разворачивалось на Украине. Для того чтобы вышло еще интереснее, постановщиков оперы отправили в отпуск не в Кисловодск и не в Поленово, а в те самые потемкинские колхозы со всей их показухой и мишурой. От скуки Покровский и Кондрашин пытались было закадрить местных молоденьких колхозниц, на что получили обидный ответ от одной из них: «Куда вам, вы уже старые, а я молоденькая». А было посланцам из Москвы всего за тридцать.

Кончилась вся эта история так, как и должно было, – после полугодовых мучений, сопровождавших многочисленные репетиции и просмотры руководящими товарищами, оперу выпустили. Как всегда, никто не знал, как правильно реагировать на премьеру. Сталин в начале 1950-х годов был уже слаб, часто болел. И вот, приехав наконец в свой любимый театр, он увидел совершенно безжизненное, лишенное какого бы то ни было творческого начала, произведение. «Мы, – рассказывал Борис Покровский, – проделали глупейшую штуку: поставили спектакль, посвященный жизни колхоза, с портретами, скульптурами Сталина. Мы были уверены, что Сталин будет доволен и нас еще больше начнут ублажать званиями и известными наградами. Но оказалось, что в середине первого действия, которое было посвящено прославлению Сталина, он покинул ложу. Потом уже нам рассказали, что он встал и спросил: “А когда будет ‘Пиковая дама’?” Это я запомнил на всю жизнь». Постановщики получили по полной программе, но только не премии. Композитор Жуковский, обвиненный в формализме, был лишен Сталинской премии, присужденной ему ранее за музыку к опере. Либреттистов уличили в искажении светлой действительности: на сцене колхозники косили косами, вместо того чтобы разъезжать на тракторах и косилках, и т. д. Оперу сняли с репертуара.

Аналогичная судьба постигла балет «Рубиновые звезды» композитора Андрея Баланчивадзе (брата Джорджа Баланчина). Сюжет исключительно положительный – про дружбу русского и грузинского народов и подвиги на войне. Главную героиню в балете – девушку Джейран – танцевали в очередь Елена Чикваидзе (жена балетмейстера-постановщика Леонида Лавровского) и Майя Плисецкая: «Выстроить действие с заведомой фальшью было трудно. Лавровский, нервничая, без конца менял стержень конфликта: то погибал русский, то грузин, то Джейран намеревалась броситься со скалы, то возвращались целехонькие с фронта оба… Артистов запутали вконец. Михаил Габович порвал ахилл, в пожарном порядке главную роль поручили другому. Им стал Юрий Жданов. С грехом пополам дошли до чистового оркестрового прогона с публикой». Многочисленная комиссия из ЦК КПСС после генеральной репетиции отвергла балет – грузинская фамилия композитора и упоминание Кавказа вновь напомнили о только что отгремевшей грозе с «Великой дружбой». Балет сняли, от греха подальше…

Нарисованные образы советских директоров Большого театра