Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

История с безнравственностью и распущенностью министра культуры дала повод московским острословам заточить свои колкие перья. По столице поползли анекдоты: «Философский ансамбль ласки и пляски им. Г. Ф. Александрова», «Александров доказал единство формы и содержания: когда ему нравились формы, он брал их на содержание» и т. д.

Плисецкая историю похождений Александрова излагала на свой лад: «Проводил он темные московские ночи в сексуальных оргиях с молоденькими, аппетитными советскими киноактрисами. Разве откажешь любимому министру? По счастью, низкорослому, лысоватому философу любы были дородные женские телеса. Тут его вкус с Рубенсом совпадал. Тощие, костлявые балеринские фигуры никаких вожделенных чувств у министра не вызывали. Большой балет остался в первозданной невинности». Но из записки ЦК КПСС, где упоминалась Софья Головкина, мы узнаём, что с невинностью в Большом было не все в порядке. Если бы Плисецкая знала про Головкину – можно себе представить, что бы она про нее написала в данном контексте, ибо Софью Николаевну она, мягко говоря, не любила (как и многих, впрочем).

Головкина пришла в Большой театр восемнадцатилетней, в 1933 году, вскоре став женой Федора Лопухова, главного балетмейстера. Естественно, что, пока он оставался на своем посту, Головкина не только была ведущей балериной, но и танцевала во всех его постановках, в том числе в «Светлом ручье». Лопухов много с ней занимался, заставляя жену крутить фуэте дома на обеденном столе – в результате чего Головкина осталась в памяти как «королева фуэте», ибо, как говорят, могла спокойно прокрутиться сто раз даже на почтовой марке. Головкина часто танцевала в очередь с Суламифью Мессерер. Но однажды Мита в буквальном смысле не пустила ее на сцену.

Это было в 1941 году, когда в московском филиале Большого театра были возобновлены спектакли. Директором стал Михаил Габович (его не взяли на фронт, куда он рвался добровольцем). Для поднятия боевого духа не только артистов труппы, но и главным образом зрителей, состоявших из москвичей и бойцов фронтовых частей, Габович задумал поставить праздничный балет «Дон Кихот» с его популярными сольными номерами. Участие в постановке принял и Касьян Голейзовский, создавший цыганский танец для одной из героинь. Специально для спектакля из Куйбышева, где находился в эвакуации Большой театр, Габович попросил прислать Суламифь Мессерер. После звонка из Москвы Мита долго размышляла, подвергать ли себя риску в этой поездке, ведь гитлеровцы стояли под Москвой, которую непрерывно бомбили (еще в начале войны во время бомбежки Москвы погиб ее брат Эммануил, простой инженер). Но очарование балета Минкуса оказалось сильнее страха.

Преодолев многочисленные кордоны и проверку документов (попасть в столицу можно было лишь по спецпропускам), Суламифь приехала в Москву и не узнала ни затемненного города, ни родного театра: «Чтобы попасть вечером из моего дома в театр, приходилось держаться за стены домов – такая темень. Знакомое всему миру здание театра с колоннадой и квадригой на фронтоне забили фанерными щитами. На них намалевали окна». Так пытались ввести в заблуждение немецких летчиков-асов, стервятников Геринга, на топографических картах которых Большой театр был обозначен как главная цель (наряду с Кремлем) для бомбежки.

Начались репетиции. Приближалась премьера, когда неожиданно директору позвонили из Комитета по делам искусств, председатель которого Михаил Храпченко приказал назначить на роль главной героини Китри не Суламифь Мессерер, а Софью Головкину. Но ведь репетировала премьеру именно Суламифь, для чего ее, собственно, и вызвали из Куйбышева. Головкина, однако, решение директора восприняла с радостью и энтузиазмом. Габович вызвал Суламифь к себе и огорошил ее новостью. Разговор в кабинете директора походил на встречу заговорщиков. Он и сам был не рад, но нарушить приказ был не вправе. Мессерер шепотом спросила: «Чей приказ?» Габович лишь поднял очи долу, давая понять, что решение принято в высших сферах, где-то там, очень наверху, что и назвать фамилию страшно.

Мита залилась слезами: ехать в прифронтовую Москву, отдать все силы на репетициях, преломляя хлеб и запивая его вином, и в последний момент узнать, что не ты будешь танцевать премьеру! Тем более что Головкина даже не орденоносец! Михаил Габович уже не как руководящее лицо, а как коллега (он был партнером Галины Улановой) прекрасно осознавал печальное положение Миты – ему не надо было объяснять драматизма ситуации. Он вышел из кабинета, оставив балерину выплакивать последние слезы в одиночестве. И вдруг то ли затрезвонил один из телефонов на директорском столе, то ли взгляд Суламифи случайно скользнул по его поверхности – но тут она увидела список с номерами «вертушки». Эта кремлевская спецсвязь соединяла напрямую с небожителями, любившими заглянуть за кулисы, чтобы поздравить с премьерой понравившуюся балерину (ведь кто-то же из списка и настоял на кандидатуре Головкиной).

Думать долго не пришлось. Из всех перечисленных на бланке фамилий глаза артистки остановились на одной, весьма странной – Землячка, та самая Розалия Самойловна. Скорее всего, сработал гендерный стереотип: женщина поймет женщину! Хотя сомневаюсь, что у Землячки (урожденной Залкинд) осталось в душе что-то женское. Прежде всего она была членом партии, а затем все остальное. Все свои чувства она оставила в Крыму в 1920 году, где верховодила местным ревкомом в процессе уничтожения русских офицеров, не сумевших эвакуироваться вместе с бароном Петром Врангелем. Ей приписывают фразу: «Патронов на них жалко, привязать камни к ногам и в воду!» Так они и стояли на дне Черного моря – ряды утопленников-золотопогонников. Не церемонилась она и с товарищами по партии, ставшими «врагами народа».

И вот такой человек с 1939 года трудился заместителем председателя Совнаркома[81]. Переводя на сегодняшний язык, Мессерер осмелилась позвонить вице-премьеру по культуре. «Здравствуйте, Розалия Самуиловна! Это Суламифь Мессерер говорит. Отлучают меня от партии! Не коммунистической, правда, а партии Китри. Но тем не менее несправедливо. Помогите!» Землячка в ответ не стала ссылаться на занятость военными вопросами, а сказала «товарищу Мессерер» не отходить от аппарата: сейчас, мол, все выясню! Прошло несколько минут, и точно, вертушка зазвонила: «Товарищ Мессерер, спокойно танцуйте премьеру. Товарищ Храпченко свой приказ отменил». Вмиг забывшая про слезы, Суламифь выскочила из кабинета директора.

Да, в смелости и умении мгновенно собраться балерине не откажешь – дали о себе знать ее спортивные успехи: «Быстрее, выше, сильнее!» Она и в будущем будет проявлять завидную настойчивость, в частности, когда во время японских гастролей запросит убежища в английском посольстве. А пока она бежит на сцену. Головкину, приготовившуюся танцевать ее партию, Суламифь весьма резко осаживает, отправляя довольно далеко. Но та не затаит обиды, сказав: «Ничего страшного, я станцую следующий спектакль». Так они и танцевали Китри в очередь.

В 1943 году Софью