Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

итальянское, до такой степени бесило мастерицу своего дела – Марью Александровну, что она, с первых же дней после свадьбы, заметно начала холодеть к дьячку своему Василию Иванычу, и наконец в последние годы своей коротенькой выпевшейся жизни до того довела себя, что почти ничего уже не кушала, вечно скучала, вечно вздыхала, вечно смотрела на луну, в свое любезное отечество, и только под конец завела себе племянника, уланского корнета – и то уж так! собственно только затем, чтобы по ночам, во время бессонницы, читал он ей французские романы, да спел бы тенором какую-нибудь русскую тройку, да съездил бы с ней в хороший летний вечер в поле запустить две-три ракеты, или, пожалуй, целый фейерверк.

Откуда взялся уланский корнет в доме Василия Иваныча – об этом нечего и говорить. С тех пор, как наконец и дворяне были приглашены на службу, корнетов у нас развелось такое множество, что, в настоящее время, положительно можно сказать, нет ни одной барской деревни, в которой бы не гонял собак и не ездил на охоту отставной корнет. По привилегии, данной дворянству, и в особенности с помощью бабушек и тетушек, все они, поступая на службу царскую, метили выйти в отставку по крайней мере полковником или генералом: но если и остались корнетами, так в этом уж никак нельзя винить ни бабушек, ни тетушек, ни полковых их командиров, а решительно только их самих, – и «корнет в отставке» это такое меткое выражение, которое можно превратить в пословицу, ибо оно само собою характеризует, что такое за птица – корнет.

В описании отставных корнетов затрудняться нечего: все они, по содержанию, почти то же, что и корнетки, в которые насыпают конфеты. Корнетки появляются на балах, когда с приторными на вкус или гнилыми конфетами, но все-таки с блестящими обертками и еще более милыми французскими билетами, выражающими большею частью пошлую и приторную французскую болтовню. Относительно значения корнетов в свете, остается разрешить одно: что более нравится нашим барышням на балах – корнеты, или корнетки? Судьба же корнеток вам уже известна: их держат около себя на ленточке и любуются пока в них есть лакомства, а потом бросают, как пустую ненужную вещь, или отдают, как игрушку, детям. Вот и все.

Сан-Нреич-Бчкин, то есть в переводе Александр Андреич Юбочкин, был такая же корнетка, как и прочие. Покойник отец его имел сто душ порядочного имения в Тридевятиземельской губернии, но молодой Юбочкин, вступая в полную службу – и непременно в уланы – спустил все, и оставил себе только – будто бы на память – отцовскую пенковую трубку, порядочное ружье Лепажа, пару пистолетов Кухенрейтора и еще стариковские медвежьи сапоги, которые, впрочем, к лету уже донашивал его крепостной человек Автоном или Автомат, что-то вроде этого. Понятно, что Александр Андреич, вышедши в отставку, был очень рад случаю погостить с годок у богатого дядюшки.

«Корне-Бчкин», – как рекомендовал себя Александр Андреич по приезде, носил высокие каблуки и сапоги со шпорами, в знак того, что он был человек военный и притом кавалерист. Казалось бы странным начать описание человека с каблука? – это так. Но, во-первых, я описываю не человека, а корнета, а во-вторых, сам Александр Андреич был так занят своими каблуками, как кокетливая женщина головой. Александр Андреич утверждал решительно, что сапог мужчины – это такой важный предмет, на который в особенности обращают внимание женщины, и что по маленькой и красивой ноге можно так же отличить истинно-аристократическую породу мужчины, как по маленькой руке порядочную женщину. Подите, уверьте его в противном! Мне же известно только то, что Александр Андреич привез с собой из полку полный чемодан сапог, отсылал старые, по почте, к самому Королеву и убедительнейшими письмами молил его сделать ему такие же; а в неискусном городе Сибири он так хлопотал о сапогах, как будто о месте какого-нибудь вице-губернатора, которое не удавалось ему получить по проискам. В этом отношении я начал описание корнета с самого главного. Узенькие его брючки были построены военным портным такими нежными дудочками, что из них вылупились даже икры его тоненьких ног, похожих на флейты. Зимою носил он летний бесполый сюртучок, до того уже узенький и коротенький по моде, что в него не завертывалось даже и тщедушное туловище корнета. Галстуки его были совершеннейшие ленточки и бархотки, и переменялись всякий день, а цепочка у часов – совершеннейший волосок. Кроме того, для щегольства, на сухом пальце правой руки носил он такой ужасный перстень, который издали казался подсвечником, поставленным на кулак, а к часам пристегнуты были, для красы, два замечательные по своей работе брелока – пушка и свиная голова. Голос Александра Андреича был такой же тоненький, как резиновый снурочек у часов, и речь его была такая приятная, как щебетание его маленьких часов, которыми он, во время беседы с тетушкой, беспрестанно играл, как ребенок игрушкой, и даже беспрестанно заводил и переводил, отчего они страшно врали вместе с хозяином. Манеры его сильно отзывались еще французским пансионом, таким же легким и свободным, как все суждения и поступки корнета, и только слегка были подернуты казарменною жизнью юнкеров да стоянкой в каком-нибудь Бердичеве, где корнет нюхнул уж и гусаризма, но только слегка. Александр Андреич далеко еще не дошел до истой военной закалки какого-нибудь капитана Деревяшки или майора Рогожина, – да по нежному его воспитанию, он и никогда бы до них не дошел; он даже не дошел еще до гусаризма поручика-запивохи, который голову бутылки отрубает еще решительнее и смелее, нежели голову турка, – и до этого ему не дойти! Все его военные случаи, рассказы и анекдоты, все его неистовые храбрости, с которыми он петушился перед тетушкой, наконец все его рыцарские поступки чести и великодушия, даже самое выщипыванье недоросших усов, – все это сильно отзывалось чем-то ребячьим, как будто бы он стоял не в рядах русского воинства, а только играл на улице в солдатики с ребятишками.

Но эти-то дрянные недостатки воина и были истинными достоинствами корнета: в глазах тетушки это казалось не только мило, а даже и привлекательно. Садился ли племянник перед тетушкой показывать свои великолепные сапоги, или вынимал только из кармана изящный и богатый портсигар (остаток от ста душ) – мило, прелесть! Ломался ли племянник перед тетушкой в креслах, или не стесняясь рассказывал ей всякую чепуху – еще милее и лучше! Выпускал ли из носу густые столбы дыму, или только протыкал кольчики пальцем – еще милее и еще лучше! А как выкинет штучку, да