Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

думал в эту минуту: «Перестань же, Василий Иваныч, брызгать наконец на меня, ведь это скверно». Впрочем, говорят еще до сих пор, что в молодости Василий Иваныч был любезный кавалер и не только не плевался в разговоре, а даже много и легко танцевал.

Что ж касается до головы Василия Иваныча, так об ней можно вывести заключение тоже с вот: Василий Иваныч судил обо всем так же легко, как и танцевал, и разность была собственно только в том, что, под старость, легкость в ногах и чреве исчезла, а легкость в голове осталась одна и та же. Что же касается до внутренних качеств Василия Иваныча; он был «барин добрый», – так по крайней мере называли его плотники, печники и даже сам Варфоломей-кузнец, которым, по окончании работы, безо всяких натяжек и лютости, Василий Иваныч подносил по рюмочке винца и даже шутливо спрашивал: «А не хотите ли, ребятушки, дернуть по второй? а? – ну-тка хватим еще по второй!» – Да еще называли Василия Иваныча «добрым барином» старухи, нюхающие табак, старухи-табачницы, за то будто бы, что он любил с ними разнюхивать табачок, да так еще был добр, что потчевал их своим шараповским; а когда эти старухи, понюхав такого зелья, кряхтели, кашляли или чихали, Василий Иваныч изволил смеяться и, подшучивая над ними, всегда уж говорил: «Ну, что, брат, старухи, а мой-то верно позабористее будет вашего?.. Ага! что, брат?.. а-а! ну, то-то же!.. а то-то я его и называю: «шараповский подлец». Называл Василия Иваныча «добрым барином» еще и дьячок Паромоныч, который был так благочестив, что не нюхал даже и шараповскаго: но Паромонычу-дьячку все-таки верить нельзя, не так, как старухам и кузнецу Варфоломею. Парамоныч мог ведь покривить душой и за то, что Василий Иваныч очень часто выручал Парамоныча, особенно в большие праздники. Василий Иваныч не только орал на клиросе, даже часто рявкал, читая апостол, особливо в то время, когда у Парамоныча вдруг ни с того ни с сего так пропадал голос, что он вместо зычного тенора сипел только, как самоварные мехи. А если разобрать построже, так тут ввертывалось и такое обстоятельство, по которому Парамоныч мог судить о душе Василия Иваныча и очень-таки пристрастно, например: в большие праздники, когда Парамоныч приходил за крестом к Василию Иванычу, Василий Иваныч имел обыкновение решительно по-праздничному угостить Парамоныча, так что когда Василий Иваныч на другой день приходил с обедни, то Парамоныч оказывался страшно измятым, а священник, подавая просвирку Василию Иванычу, всегда говорил с улыбкой: «Испортили, сударь, вчера у нас Парамоныча». – «Я кажется до него ничем не касался?» – отвечал шутливый Василий Иваныч.

Здесь историческая справедливость требует верного взгляда. Василий Иваныч действительно не касался до Парамоныча и пальцем, а если дьячок напивался, как сапожник, так в этом, мне кажется, виноват был скорее сам праздник; а Василий Иваныч с Парамонычем все-таки были правы. Парамоныч имел полное право идти к Василию Иванычу – поздравить его с праздником; точно так же, как Василий Иваныч имел полное право – поднести Парамонычу, в праздник. Отчего же, в свою очередь, Парамонычу не иметь права выпить, когда ему подносят для праздника? Тем больше, что необходимость эту Василий Иваныч так верно доказывал, как дважды два четыре. «Ну, согласись, Парамоныч, – говорил он дьячку. – Ведь без пары, братец, не только крошечная птичка – муха, и та детей не выводит; каким же образом ты-то хочешь уйти от меня без пары?» – Парамоныч, пораженный доказательством, соглашался на пару. – «А без троицы, – ты сам знаешь, – и дом не строится; при том же троицу любит сам бог; как же тебе ее не любить, когда ты человек духовный, да притом еще и дьячок-то из троицы?» – Парамоныч верил и в троицу. Четвертую чапаруху Василий Иваныч утверждал на четырех концах креста, да так, что Парамоныч не мог от нее отделаться ни крестом, ни пестом, ни божбой. Пятую Василий Иваныч основывал на пяти обеденных просвирах, на что Парамоныч махал уже только рукой. А шестую Парамоныч просил уже сам, «собственно из уважения, – говорит, – к моему архиерею, который всегда едет на шести». А седьмая не требовала уж никаких доказательств семиглавого собора, точно так же, как восьмая угощения, а девятая приглашения. А на десятой Парамоныч и сам ясно постигал: зачем он приходил к доброму барину Василию Иванычу.

Вот, мой читатель, перед тобою образ моего Василия Иваныча. Хотел было я написать к нему и портрет, но это совершенно не нужно, потому что портрет Василия Иваныча ты можешь купить в толкуне на рогожке, и несомненно на Щукином дворе, и не только за малую сходную цену, решительно за то только, чего стоит старая холстина и старая березовая рама, – украшение его дедовской знатной фамилии, которую, помните, и Ваське уже разъяснял приходский учитель? Не опасайся даже и того, что портрет, тобою встреченный на рогожке, не похож на моего Василия Иваныча: непременно будет похож, – я тебя уверяю, – потому что портреты рогожные продаются именно только с таких господ, о которых говорят только три слова валтасаровских времен: «жил, ел, пил», – и разве еще три слова ваших времен: «продали его наследники».

«Что же он делал?» – спросите вы. – Аж, бог мой, как будто несколько раз как нужно подтвердить, что он, как барин, решительно не делал ничего, кроме, как потчевал травничком песенника Куруненка-Ситку, за то, что он звонко пел песню да нюхал со старухами «шараповский», потому что они, глупые, лезли с носом на такую крепость и после еще долго чихали да забавляли Василия Иваныча. Ну, да наконец, уж если требуете от него деяний поважнее, так я, пожалуй, вам и скажу: вся важность Василия Иваныча заключается в том, что он во второй раз женился на Марье Александровне и, как значилось по его послужному списку имел от второго брака тоже удовлетворительное число детей, а именно семь, в том числе: Веру, Надежду и Любовь. Конечно, это троичное число еще не показывает, чтобы человек на земле был совершенно счастлив, – да где же ведь на земле ты найдешь совершенное счастье? Это все частности, что Марья Александровна гоняла от себя Василия Иваныча за то будто бы, что он небритый ее целовал, и уж решительно всегда говорила: «Ах, какой ты скучный, Базиль, уйди пожалуйста: ты мне надоедаешь – ты меня колешь щетиной!» Да это, впрочем, Василия Иваныча нисколько и не останавливало; это наводило его только на мысль, чтобы еще поколоть свою супругу, и он еще с большею живостью начинал слегка покалывать с улыбкой