Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

три раза «хлеб наш насущный даждь нам днесь», – так, пожалуй, ни за что не оставят и без обеда; а если три раза проговорить: «Помилуй Господи царя Давида», – так, пожалуй, даже и не высекут. Узнал он также, что огурец с Оленой весит весом в три пуда, а ерша мужик поймал в пять пуд, и что из пяти воробьев если убьют четыре, так останется не один, а тоже четыре – потому что пятый улетит. Впрочем, все эти последние сведения Вася приобрел уже не от училища или учителей, а собственно от своих товарищей-учеников. От Машенькина он, например, узнал, что понедельник – бездельник, вторник – подворник, середа – посконная борода, четверток – без порток, пятница – заплатница, суббота – на работу, а воскресенье – на веселье. От Дашенькина он выучился бойко выговаривать: аз-буки бабаки – съели попа собаки, аз-буки верендеи – мухи во щи налетели; или: ер-еры – упал с горы, ерь-ять – не кому поднять, ерь-юс – сам поднимусь. А от Сашенькина он выучился даже разрешать и вопросы вот какого рода: вопрос, отчего ты бос? – ответ: лаптей нет; или говорить особенного рода изречения вроде таких: «Трах тарарах в Тушинских горах, появился монах»… Или вот еще что: «Три-то-то, три-то-то у нее харя с решето; три-то-то, три-то-то, его нос с долото! От того, от сего избави нас да его, от огня и меча Николая Ивановича!» – Ну, словом – сведения приходских училищ.

С товарищами за все эти сведения, к концу года, он снюхался окончательно, и они даже перестали его дразнить «неженкой» и «барчонком», в особенности с тех пор, как он сам перестал плакать от всякой малости, позакалился в школе, испытал и научился обращаться с товарищами по-товарищному, на кулаках. Были минуты, в которые Вася дивился сам-себе, как это он не понял с самого начала, что в училище рохлей быть не годится – решительно заклюют! и что, чем молодцеватее, озороватее и удалее мальчишка, тем больше заслуживает он училищной известности и славы между ребятишками. А вследствие всего этого многие из учеников, в том числе первый Сучилкин, которому Вася расквасил нос, сделались друзьями Васи и даже друзьями закадычными, в особенности с тех пор, как Вася перестал отказываться ходить с ними в овраг и кататься с кручи на салазках, ходить в сады и ловить пташек, а в особенности с тех пор, когда Вася окончательно перестал ябедничать на них учителю, да пересказывать, что ребятишки закатились на пролет. Что такое пролет — об этом Вася слыхал более только по разговору, и в течение всего курса в приходском училище, решительно не мог еще раскусить: что такое пролет и как на него ходят? А поэтому и я познакомлю читателя с пролетом, в то время, когда прелесть его узнает окончательно сам Вася. А теперь, пожалуй, и довольно.

Глава X

Вот уже и десятая глава, а читатель и не думает поблагодарить автора: а напротив: «Черт знает, что за роман? – говорит он, негодуя на автора. – Он совершенно лишен того высокохудожественного интереса и даже – что еще страннее и невероятнее – той эффектной обстановки, посредством которой так мастерски рисуются романы французские. Там в десяти главах, пожалуй, и весь «Ледяной Дом» прочтешь без хвоста, и не узнаешь, что это был когда-то роман Лажечникова. Вот как у Дюма!» – И я это чувствую, мой строгий ценитель, чувствую, как непростительно увлекся я одним моим любимцем Васей и в десяти главах не сказал ни о ком ни полслова, кроме приятеля его, Артамона Артамоныча, да учителя Ивана Иваныча. Но что делать! Такое уж пришло своенравное желание автору: начать роман не прежде, как с главы десятой. Каких чудаков не бывает на свете! Да, мой строгий читатель, не хочешь ли, я познакомлю тебя с некоторыми?

Начнем прямо с господ. Василий Иваныч был столбовой русский дворянин и богатый помещик, имеющий в Темногородской губернии законную тысячу душ родового имения, что действительно подтверждали и крепостные акты на души, и дворянская грамота, и еще какая-то плохо рисованная картинка с родословным деревом, на котором изображен был русский медведь с топором, да луна с указующим перстом на две подковы. С незапамятных времен он был титулярный советник, жил, как должно, всю свою молодость в деревне, и наконец только, чтобы злой свет в самом деле не сказал, что он только помещик с громким именем и больше ничего – увальнем лежит в своей Замерзаевке, Василий Иваныч под старость определился на царскую службу, а именно: почетным смотрителем училища, в тот уездный город, которого он никак не мог отыскать на картах даже всех пяти частей света! Другого рода служб Василий Иваныч не любил и даже отзывался об них как-то по-своему – по помещичьи, с небрежением. – «Нашему брату, благородному дворянину, служить нынче вовсе не приходится: службишка стала так уж… Вот я помню, сказывал батюшка: при матушке Екатерине, так в брюхе записывали вашего брата на службу, – вот тогда еще можно было служить, а теперь что!.. Оно, конечно, есть и теперь места сколько-нибудь стоящие помещика: например, дворянского предводителя, председателя, или вот моя теперь служба – почетного смотрителя училищ, вот что еще сколько-нибудь похоже на дело, а прочее-то…» – и он махал на все рукой. На самые дворянские выборы едучи, Василий Иваныч всегда кряхтел и говорил с обычной барской ленью и зевотой: «Ну, на кой я ляд туда еду, скажите мне на милость? Что я там буду делать – спать разве? Как будто без меня так и выбирать некого? Глупости так глупости и есть!» Впрочем, Василий Иваныч и кроме выборов дворянских все-таки служил своему отечеству. А вы думали, нет? Служил, – как же-с! и кроме выборов служил. Да иначе как бы он добрался до титулярного-то советника? Конечно, все службой. Службой-с, не иначе. Ну, временем тоже делал свои хозяйственные распоряжения по деревням. И без этого конечно было нельзя! Василий Иваныч оказал даже пользу отечеству тем, что женился в ранней молодости и имел самое аккуратное число детей, а именно семь, что, по выводу календарей и, по-моему, очень достаточно.

Что ж бы еще сказать вам о Василии Иваныче? Да, образован он был, как большая часть русских дворян: ведь вы догадываетесь, что я хочу сказать? То есть: как француз он говорил по-французски; как танцмейстер он был легок на паркете; твердо знал число душ и название своих деревень; порядочно еще считал арифметику для преферанса; плохо знал русскую