Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм

Во многих работах я обнаружил, что, когда люди прожили много лет, жена начала накручивать папильотки. Мне кажется, что молодая жена чаще накручивает папильотки, потому что ей больше хочется нравиться. Папильотки вообще не непременный признак мещанства. Мне показалась интересной деталь в одной работе: молодожены въехали в пустую комнату, а через шесть лет она набита вещами. Казалось бы, хорошая деталь, особенно если бы молодоженов огорчало, что комната пустая, а когда она набита вещами, они довольны, хотя лучше, когда в комнате мало вещей, и гораздо хуже, когда их много. Но этого в работе нет. А просто то, что появились вещи без отношения к этому людей, остро взятого, – это неинтересно.

Одиночество очень редко кому удавалось решить. У некоторых получилось не одиночество, а смерть любимого человека, а это не то же самое. В работах есть излишнее количество воющих собак.

Я бы сказал, что есть некоторые трюизмы, которые необходимо истребить. Когда-то Гумилев, поэт-акмеист, организовал у себя поэтическую школу. Независимо от качества этой школы и поэта (а поэт был неплохой, хотя был достаточно злым белогвардейцем и вообще реакционным человеком), он сделал замечательное вступление к первому уроку в своей школе. У него собрались пять молодых поэтов, и он спросил: «Хотите вы учиться у меня поэзии?» Они сказали: «Хотим». – «Тогда давайте договоримся. Такое время года, как весна, не существует, это запрещено; запрещена также печальная осень с шуршащими листьями; из списка светил исключается луна; из человеческих болезней – туберкулез, чахотка; исключается безбрежная морская даль и т. д. и т. д.». Он стал перечислять целый Ряд образов, ночующих и днюющих в поэзии. И сказал: «Тех, кто согласится обходиться без этого ассортимента, я буду учить; с теми, кому этот ассортимент необходим для поэтического мышления, нам не по дороге».

То же самое есть в кинематографе. Вам необходимо освободиться от некоторых светил и от чахотки. Я предпочитаю бороться с чахоткой в других учреждениях.

Вообще всегда надо пытаться искать после первого пришедшего в голову решения второе, пусть обратное. Мне в жизни часто помогал поначалу даже механический ход от обратного. Скажем, я чувствую, что не могу выпутаться из этого положения, мне приходят в голову только трюизмы. Тогда я пытаюсь сделать прямо наоборот. И вдруг неожиданно где-то рядом, не в прямом механическом «наобороте», можно найти своеобразное и точное решение. Я, кажется, говорил, что Толстой когда-то предлагал заменить слово «талантливый» на слово «своеобразный». Я считаю, что более точного и глубокого замечания по поводу того, что такое литература и искусство, нельзя сделать. Он определил главное содержание таланта: умение видеть мир по-новому.

В нескольких работах мне удалось найти зерна своеобразного мышления. Это очень приятно. Местами это своеобразие выходит даже за пределы нормального. У одного человека, у Данелии, я бы сказал, некоторые решения столь своеобразны, что их даже трудно уже понять, но, во всяком случае, я предпочитаю такие поиски каким-то другим, потому что нужно сейчас пытаться войти в сердцевину кинематографа с каким-то своим, новым видением.

Второе, на что я обратил внимание, особенно это демонстрируют рисунки Змойро, что вы еще неточно представляете себе монтаж. Я не говорю с монтаже как о профессии, а о монтаже как о точном столкновении кадров, то, что можно наблюдать, например, у Пушкина. У Пушкина монтаж всегда, как мы с вами смогли убедиться, грамотный, то же и у Толстого. Вы всегда видите, что меняются ракурсы, крупности, строчки сталкиваются контрастно, в каждой точно определены пределы видимого. Им даже не нужно было рисовать (тем более что они не представляли себе кадра нормальных пропорций), для того чтобы сделать очень точный монтажный вывод. У вас столь точного монтажа нет. Хотя Змойро рисует очень хорошо и точно, он решает тему одиночества так: по-видимому, это ресторан; в глубине сидит человек, аппарат приближается к этому человеку (а может быть, это комната, а в соседней танцуют), человек поворачивает голову, он видит или воображает детские коляски, какие-то детали.

Змойро. Аппарат идет по стенке, и он видит детские кроватки.

Μ. И. Ромм. У вас широкий экран?

Змойро. Да.

Μ. И. Ромм. Тогда я вас не понял. Для того, чтобы увидеть детали по нормальному экрану, мне нужно было приблизиться к этому человеку гораздо ближе, увидеть его глаза, лицо. От глаз человека я могу переходить к общему плану. От общей фигуры человека это гораздо труднее. Большинство кадров, которые вы предложили, снять немыслимо.

Вот другой пример – тема молодоженов. Вы пишете: один кадр, сначала они видны через кольцо. Кто держит его в руках?

Змойро. Молодой человек.

Μ. И. Ромм. Такой кадр никогда не получится, это невозможно. Нельзя снять, чтобы он был виден через кольцо, которое он же держит в руке.

Змойро. А нельзя сделать это с отъездом аппарата?

Μ. И. Ромм. Думаю, что это невозможно. Попробуйте, когда у вас будет аппарат.

Третий пример. Вот нормальный экран. Камера отъезжает от телевизора, крупно, при этом поворачивается, а телевизор остается в кадре. Это неточно в смысле перспективы. Фигуры эти слишком малы. Эти два плана монтируются плохо. Почти одинакова крупность фигур, исчезает телевизор, а ракурс на фигуры почти не меняется.

Змойро. Я думал делать одним кадром, с отъездом.

Μ. И. Ромм. У вас сказано: два кадра. И эти два кадра между собой не монтируются.

Я буду говорить только о том, что мне понравилось.

У Гориккера неплохо сделано одиночество: к человеку приходит врач, оставляет рецепт и говорит, что вставать категорически не разрешается. И как только врач уходит, больной встает и начинает варить еду, потому что ему хочется есть. Это сделано неплохо.

В «Молодоженах» в замысле было что-то хорошее, но это не доведено до конца. Поезд, девушка спит, а он сидит; ему холодно, потому что он укрыл ее своим пальто; ему хочется курить, и ему неудобно. Что-то тут недоделано. Если бы она лежала у него на коленях и он осторожно закурил, вытаскивал бы из-под головы папиросы, может быть, было бы более выразительно. А так получилась просто забота и не очень ярко пластически.

У Штадена «Одиночество» решено как смерть мужа. Одиночества нет, есть смерть. Мне понравилась в «Улице» внезапно найденная точка зрения из будки регулировщика. В остальном все наблюдения не очень острые, не очень интересные. Я уверен, что вы могли бы сделать лучше.

Неплохо у Микаэляна найдено одиночество: пришла старушка с дровами, открывает дверь, ее кто-то встречает, оказывается, кошка. Хорошо у него решены также молодожены, потому что вместо того, чтобы целоваться, они ссорятся: она хочет поставить кровать к окну,