Смутное время - Николай Иванович Костомаров

Воеводы, осаждавшие Калугу, обрадовались этому успеху и думали, что Болотников теперь, лишившись подмоги, упадет духом. Известили его о поражении Мосальского и предложили просить милости. Болотников посмеялся над ними. В Калуге еще не истощился запас и хлеба, и меду, и пшена, и пороху, и свинца; а казаки были воины храбрые и терпеливые… Осада продолжалась целую зиму и походила на осаду Кром. Царские войска расположились станом: пьянствовали, играли в зернь; в стане набилось много веселых женщин; часто ратные люди были оплошны и терпели за то. Не раз из Калуги Болотников неожиданно выскакивал и причинял опустошения: казаков убьют человека три-четыре, а московских ратных людей, захваченных врасплох, человек пятьдесят. Воеводы, когда им надоела осада, предпринимали приступы, и всегда дело оканчивалось большою потерею людей и лошадей. Осада продолжалась до самой весны. Царю было видно, что не представлялось возможности взять Болотникова в Калуге, а в других местах дела шли тоже неудачно – мятеж прибывал и усиливался…

Тут явился к услугам Шуйского один немец, живший в Москве; имя его было Фридрих Фидлер. Был он родом из Кенигсберга, занимался аптекарским делом. Он велел передать Шуйскому, что берется освободить русскую землю от Болотникова.

– Я знаю яды, – говорил он Шуйскому, когда его призвали. – Я передамся Болотникову и изведу его! Я покажу свое раденье к тебе, государь, и государству Московскому.

– Если ты верно сослужишь мне эту службу, я дам тебе поместья и много денег! – сказал ему царь. – Только ты мне теперь присягнешь, что не учинишь измены.

Фидлер произнес такую присягу: «Во имя всехвальной Троицы, клянусь отравить ядом врага государства и всей русской земли Ивана Болотникова. Если ж я этого не сделаю, если, ради корысти, я обману государя, то не будет мне части в Царствии Небесном, и подвиг Господа Христа, Сына Божия, пребудет на мне тощ, и сила Духа Святого да отступится от меня, и не почиет на мне утешение Его! Святые ангелы, хранители христианских душ, да не помогают мне, – и все естество, созданное на пользу человека, да будет мне во вред! Пусть тогда всякое зелье и всякая еда станет мне отравою! Пусть земля живым поглотит меня и дьявол овладеет душою и телом, и буду мучиться вовеки! И если я обману своего государя, не учиню так, как обещал, и не погублю отравою Болотникова да пойду к исповеди и священник меня разрешит от этих клятв, то священническое разрешение не должно иметь силы!»

Клятва эта до того была страшною, говорит современник, – что волосы дыбом поднимались у тех, кто слышал ее. Шуйский поверил Фидлеру, дал 1000 рублей и коня. Задаток был велик, обещаний дали ему гораздо больше!

Фидлер отправился в Калугу, передался Болотникову и сказал: «Шуйский послал меня отравить тебя, но у меня нет того в мыслях. Вот яд – делай с ним что хочешь!»

Болотников оставил его у себя. Неизвестно, что Фидлера побудило так поступать. Всего вероятнее, что, явившись в Калугу, он не избежал на себя подозрения и, чтоб выпутаться из него, решился открыть замысел Шуйского, чтобы самого себя спасти от мести Болотникова. Когда в Москве об этом узнали – стали колоть глаза всем немцам этим поступком.

– Вот какова честность немецкая! – говорили москвичи.

К концу зимы, однако, запасы у мятежников истощились, сообщение было прервано и в Калуге начинался недостаток. Но холопы и казаки, составляющие ратную силу, довольствовались малым и уже, за недостатком говядины и хлеба, ели лошадей, но могли еще подержаться. Хуже всякой осады Болотникова тяготило то, что Димитрия, которого он ждал, не было. Напрасно Шаховской писал к Молчанову, чтоб Димитрий скорее ехал в Москву. Сам Молчанов порисовался немного в звании Димитрия, поманил этим и подурачил жену Мнишека, хотевшую какого бы то ни было мщения за мужа и дочь. Молчанов набрал денег, что ему жертвовали для предприятия, да потом рассудил, что гораздо благоразумнее удалиться от треволнений и опасностей, и перестал называться Димитрием – остался пока в Польше до поры до времени зажиточным господином. Надобно было отыскать другого Димитрия… А между тем Шаховской нашел, что, пока не явится Димитрий, смуту в Московском государстве может поддерживать Петр.

Еще в последних месяцах царствования названого Димитрия на прибрежьях Каспийского моря терские и волжские казаки стали досадовать и завидовать донским, что те, послужив Димитрию, пользовались от него выгодами. Эти казаки были пешие, проводили большую часть жизни на лодках, а в рядах их были беглые холопи и разные бездомные и безыменные люди, которым судьба не давала счастья и удачи на Руси. Терские казаки стали думать, как бы им поживиться: громить ли турецкие суда на Куре, идти ли служить шаху казильбашскому. Они между прочим так говорили в своем кругу: «Государь-то и хотел бы нас пожаловать, да лихие бояре переводят жалованье, а нам его не дают». Тут выбралось из них человек триста что ни есть отважных; у них головой был атаман Федор; с ним они пустились на казачье воровское умышление. «Вот что, братцы, – стали говорить они, – как бы кто да назвался царевичем Петром! Будто был сын у царя Федора, вместо дочери, и будто сына подменили дочерью; что назвали дочерью – та умерла, а настоящий сын, царевич, здравствует. То-то мы бы много шуму наделали по Волге и добычи получили!» Такая мысль пришла им в голову после того, как Борис распустил слух, что идущий на него под именем Димитрия есть обманщик, назвавший себя ложно Димитрием. Казаки, быть может, сами не додумались бы до этого, если б им не подали примера.

Оказалось у них двое, годящихся на такое дело: одного звали Илейкою, другого – Митькою. Митька был сын астраханского стрельца. «Я, – сказал Митька, – на Москве никогда не бывал и никого там не знаю. Я родился и жил все в Астрахани».

– А я, – сказал Илейка, – в Москве бывал; как жил в Нижнем, так ездил в Москву и прожил там с Рождества до Петрова дни у подьячего Дементия Тимофеева, у Св. Володимира-в-Садах.

– Ну так тебе же быть Петром! – воскликнули казаки. Илейка стал Петром.

Этот Илейка (как он сам потом рассказывал свою биографию) был родом из Мурома. Жил там торговый человек, звали его Тихоном; у него была жена Ульяна. Она покинула мужа и жила с посадским человеком Иваном Коровиным, и от такого беззаконного сожительства родился сын Илейка. Когда отец его умер, мать, по завещанию умершего, постриглась в Воскресенском муромском