Смутное время - Николай Иванович Костомаров

верный Борису, не хотел передаться Димитрию, когда его все уже признали. Но как скоро раз он по совести признал его государем, то и оставался ему верен до крайности. Вероятно, он не знал достоверно, что царь его погиб, и потому сражался за его имя до тех пор, пока не удостоверился, что царя нет на свете и сам он служит орудием обмана.

У мятежников, говорят, было тысяч до двадцати. Прошло два месяца в осаде; исходил третий. Оказался недостаток. Осажденным пришлось есть лошадей, стало им это противно. Они бунтовались – толпа приступила к Болотникову и Шаховскому. «Где же ваш Димитрий? – кричали воры. – Вы говорите, что он жив и будет к нам; где он?! Его нет, и мы погибнем напрасно!..» Болотников так объяснялся: «Когда я ворочался из Италии через Польшу, меня потребовал к себе царь; я увидал молодого человека лет двадцати осьми. Он мне сказал, что он царь Димитрий, что он ушел из Москвы, когда его убить хотели. Он с меня взял крестное целование – служить ему верно. Я ему буду служить до конца живота моего; не знаю, истинный ли он Димитрий или нет. Я не видал его, когда он сидел на московском престоле. Еще попытаемся: пошлем нарочного затем, чтоб он непременно сюда ехал. Тогда увидите – истинный ли он царь»[530]. Болотников послал в Польшу донского атамана Заруцкого, выступившего здесь впервые на ту роль, какую играл долгое время.

Прошло несколько недель. Заруцкий не ворочался. Он и не поехал в Польшу, а засел в Стародубе. Болотников послал другого казака за Димитрием. В Туле между тем толпа более и более приходила в неистовство. Приступили к Шаховскому. «Ты, князь, – кричали мятежники, – всему заводчик! Ты распустил слух, что Димитрий ушел из Москвы, и твердил нам, что вот приедет, вот приедет Димитрий; а Димитрия нет как нет! Мы тебя посадим за приставы и не выпустим до тех пор, пока не увидим твоего Димитрия. А если он не придет, так мы тебя Шуйскому отдадим!» Его посадили в заключение.

Но и Шуйский со своим войском тяготился осадой. Засевшие в Туле холопи и казаки как ни скудно ели, как ни тесно помещались, а отбивались так, что ратные люди после всякой попытки идти на приступ уходили назад с уроном. Но хуже того: в войске царском началась шатость. Татарский князь Урусов со своими мурзами ушел из царского войска в Крым. Тут пришел к Шуйскому какой-то Мешок Кравков; родом он был из города Мурома, большой хитроделец, как называет его летопись. «Я обещаю тебе, государь, – сказал он, – потопить Тулу водою. Они сдадутся». – «Я обещаю тебе большие милости, – сказал царь, – если ты это сделаешь». Хитроделец во всю ширину русла реки Упы сработал плот и приказал на него сыпать землю; плот с землею пошел на дно – и течение реки перервалось. Вода вышла из берегов и залила Тулу. Люди начали ездить по улицам на лодках. Вода вошла в кладовые, потопила хлебные и прочие запасы. Прежде был недостаток, а тут сделался голод. Люди ели дохлых лошадей, мышей, кошек, собак, грызли кожу[531].

Мятежники заключили, что Шуйский сделал это волшебством. Отыскался и у них волшебник и взялся разрушить очарование. Это был какой-то старый монах. «Дайте мне сто рублев, – сказал он Болотникову и Петрушке, – я знаю такое средство, что влезу в воду и сделаю так, что прорвется плотина». Ему пообещали. Он бросился в воду. Людям показалось, что от этого вода забурлила, заклокотала, – и люди потом говорили, будто он чуть не час был под водою. Но сколько бы времени он там ни был, а как вылез из воды, то сказал: «Нет, ничего не сделаешь! Видите, как я исцарапан! Шуйскому сделали плотину 12 000 бесов: половину их я привел на нашу сторону, а шесть тысяч не поддаются – меня всего исцарапали!» Когда волшебник не помог им, мятежники, посоветовавшись между собою, послали к Шуйскому сказать такие слова: «Мы сдаем город, если ты, царь, помилуешь нас и не будешь казнить смертью. А если нет, то будем держаться, хотя бы пришлось нам друг друга съесть!» Шуйский отвечал:

– Хоть я и присягнул никого в Туле не миловать, однако за вашу храбрость и мужество я изменяю гнев на милость. Жалую вас и оставляю вас при животе! А вы мне служите и будьте верны так, как были верны вору. Поцелуйте мне крест!

Болотников выехал из Тулы верхом, в задние ворота, где воды было меньше. Он явился перед Шуйским во всем вооружении, снял с себя саблю, положил перед царем, ударил челом до земли и сказал:

– Царь-государь! Я верно держал крестное целование тому, кто в Польше назывался Димитрием. Точно ли он Димитрий или нет – я не мог этого знать: не видал его я прежде. Я ему верно послужил – он меня покинул! Я теперь в твоей власти. Если тебе угодно убить меня – вот моя сабля: убей! А если ты, по твоему крестному обещанию, помилуешь меня, я тебе служить буду верно, так, как я до сих пор служил тому, кто меня оставил!

– Встань! Будет так, как я обещал! – сказал царь. Привели Шаховского. Он сказал царю: «Меня посадили в тюрьму мятежники за то, что я хотел сдать город тебе, государь!» Шуйский притворился, что верит Шаховскому: он был знатный боярин.

18 октября царь из-под Тулы прибыл в Москву, едучи в коляске, обитой красным сукном. Пышности было мало. Шуйский наблюдал, чтобы его торжества обходились дешевле. Зато и москвичи как-то лениво прославляли его подвиги. Даже и колокола звонили плохо в день его въезда!

С Петра сняли показание. Он рассказывал свою жизнь. Его повесили близ Москвы, на серпуховской дороге. Болотникова с казацким атаманом Нагибою, другом Илейки, отвезли в Каргополь, – их засадили в тюрьму. Немцев сослали в Сибирь; туда пошел и Фидлер. Потом Болотникову выкололи глаза. Наконец утопили и Болотникова, и Нагибу. Сделано было это втайне: народ не должен был знать, что царь нарушил обещание помиловать этих воров; но, вероятно, их погубили с боярского ведома. Казалось, невозможно было царю, обязавшемуся править по боярскому совету, оставить жизнь тому, кто посягал на унижение и бояр, и всего сословия лучших людей. Телятевского оставили при своем достоинстве. Шаховского сослали в Каменную пустынь на Кубенское озеро. Простых пленных не щадили: их бросали сотнями в реки, и вода выносила их во множестве на берег; изъеденные рыбами и раками их трупы кругом столицы разносили