Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

в соответствии с принципами канонизационного процесса – обращал внимание на чудеса, которые сотворила Дева, и писал, что о них нет смысла подробно говорить, ибо «вся ее жизнь была одним продолжающимся чудом» (un miracle permanent). Все ее предсказания (révélations) исполнились[2193], а потому обвинение в неподчинении воинствующей Церкви не имело под собой никаких оснований, поскольку истинный пророк не обязан подчиняться священникам[2194]. Безусловно, прежде девушке требовалось доказать свой Божественный статус, но, писал далее Фреппель, discretio spirituum в отношении Жанны уже было к тому времени проведено в Пуатье, а потому, согласно этой доктрине, она сама могла оценивать характер своих откровений[2195]. Таким образом, автор приходил к однозначному выводу о наличии всех необходимых для канонизации Девы условий и обращался к епископу Дюпанлу с призывом незамедлительно просить у папского престола разрешения на начало данного процесса[2196].

Впрочем, следующий шаг в этой истории был сделан отнюдь не епископом Орлеанским и даже не представителем Французской церкви. Решающую роль суждено было сыграть историку – Анри Валлону (1812–1904), бывшему не только ученым, но и влиятельнейшим политическим деятелем, автором Конституции Франции 1875 г., членом Парламента, а затем несменяемым сенатором, министром образования и культов.

Будучи представителем католического направления французской историографии XIX в., Валлон тем не менее признавал, насколько значимой для науки оказалась публикация источников об Орлеанской Деве, предпринятая Ж. Кишра. В своей «Жанне д’Арк», первое издание которой вышло в 1860 г., историк прямо писал о том, что знаменитый пятитомник придал «новый импульс» (une impulsion nouvelle) исследованиям по истории французской героини[2197]. И все же он полагал, что эти документы позволяют рассматривать Деву не как порождение «народного духа», но прежде всего как истинное «чудо»[2198]. Вот почему основное внимание Валлон уделял материалам процесса по реабилитации 1455–1456 гг.: уже сам факт того, что они сохранились, являлся для него свидетельством Божественного вмешательства в историю. Именно в них, с его точки зрения, проявлялась «двойственность» Жанны, ее воинственность, но вместе с тем – практически «монашеский» образ жизни (la ferveur d’une nonne), в полной мере демонстрирующий ее полнейшее подчинение Церкви и безусловную святость[2199].

Эти качества Валлон почитал главными отличительными свойствами своей героини, «примера набожности» (un modèle de piété) как для ее современников, так и для всех последующих поколений. Она не являлась мистиком, поскольку ее откровения не были ни иллюзиями, ни суевериями[2200]. Ее стремление помочь своей стране нельзя было объяснить одной лишь любовью к родине, ибо в таком случае «спаситель» мог прийти из любого уголка Франции[2201]. Божественный характер миссии Жанны, по мнению автора, был напрямую связан с тем, что она являлась невинной и святой (chaste et sainte) с самого детства: весь образ жизни ее был таков, что Господь просто не мог не остановить на ней свой выбор и оказывал ей постоянную поддержку[2202]. Именно в рамках этой, совершенно новой для французской историографии парадигмы, когда святость Жанны д’Арк уже не подразумевалась, но проговаривалось эксплицитно, и строил свое повествование А. Валлон. Для него все этапы жизни его героини были не доказательством, а подтверждением ее статуса: узнавание Робера де Бодрикура в Вокулёре, чудесное путешествие в Шинон[2203] и даже личное отношение к девушке ее спутников, которых от посягательств на ее целомудрие удерживал не столько ее мужской костюм, сколько уже тогда чувствовавшаяся в ней святость[2204].

С той же точки зрения Валлон рассматривал и discretio spirituum, проведенное в Шиноне и Пуатье. Как и его коллеги-католики первой половины XIX в., он обращал внимание на многоэтапность данной процедуры, которая включала в себя расспросы спутников Жанны, встречу с дофином и допросы ее самой[2205]. Он также – впервые с середины XV в. – поднимал вопрос о короне, якобы принесенной ангелом Карлу[2206]. Впрочем, он рассматривал эту историю скорее как сознательный обман (une allégorie fort transparente) со стороны девушки, не желавшей указывать судьям на истинный знак своей избранности, и отмечал, что в действительности discretio оставалось незавершенным вплоть до победы французских войск под Орлеаном[2207]: снятие осады с города заставило поверить в Жанну не только простой народ, но даже теологов и, в частности, Жана Жерсона, посвятившего данному вопросу специальный трактат[2208].

Весьма специфически рассматривался у Валлона и вопрос о возможном предательстве, совершенном в отношении Девы Карлом VII и его приближенными. Для историка данная проблема заключалась не в том, закончилась ли миссия Жанны коронацией в Реймсе и кто именно не позволил ей оставить военную карьеру[2209]. Значительно важнее было представить пленение, суд и казнь девушки совершенно отдельным периодом ее жизни. Как и историки-католики, как и авторы орлеанских панегириков первой половины XIX в., Валлон – в полном соответствии с христоцентрической религией данного периода – настаивал на том, что гибель Жанны ни в коем случае нельзя рассматривать как свидетельство ее провала в качестве пророка[2210]. Напротив, обвинительный процесс 1431 г. стал еще одним (причем лучшим, нежели процесс по реабилитации) доказательством святости ее дела и ее личной святости[2211]. Сравнимая с гибелью Христа, мученическая смерть девушки (son martyre) привела ее к вратам рая, что и было ей предсказано чуть ранее[2212]. Ее останки были выброшены по приказу англичан в Сену потому, что должны были стать реликвиями, ибо все современники Жанны как при ее жизни, так и после ее смерти почитали ее как истинную святую[2213].

Именно поэтому, полагал Валлон, реабилитация их героини французам была практически не нужна. Однако она оказалась полезной для самой Церкви, которая не только оправдала Жанну, но и поняла, что имеет дело со святой, пусть даже и не признала это официально[2214]. Впрочем, процесс 1455–1456 гг., по мнению историка, который повторял в данном случае выкладки Ле Брюн де Шарметта, и не мог стать канонизационным, учитывая сложные отношения между Англией и Францией в тот период. Тем не менее учрежденный епископом и отмечающийся каждый год в Орлеане праздник «святой Девы» являлся лучшим доказательством наличия во Франции культа Жанны д’Арк[2215]. Именно поэтому, рассуждал Валлон, для незамедлительной канонизации девушки, которая «при жизни была святой, а в смерти – мученицей» (par sa vie, une sainte, et par sa mort, une martyre), уже существуют все необходимые предпосылки, и главная из них – материалы слушаний 1431 и 1455–1456 гг.[2216] Эти последние можно было, с его точки зрения, рассматривать как основу для организации так называемого ординарного процесса канонизации (procès de l’ordinaire), представляющего собой сбор предварительной информации и опрос свидетелей.