Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

его взгляд, что философской, гносеологической базы у марксизма совсем нет. Клочки неубедительных формул, проникнутых духом черствого рационализма и грубого материализма XVIII столетия, которыми в качестве философии марксизма поучал нас Плеханов, меня совершенно не удовлетворяли. Вышедшая, кажется, в начале 90‐х годов книга Лесевича «Что такое научная философия?», с которой я познакомился в Петербурге, навела меня на учение цюрихского философа Р. Авенариуса и венского физика Э. Маха. Знакомство с их работами, позволяя отвернуться от Канта, неокантианства и имманентной философии, создало уверенность, что критический реализм, эмпириокритицизм, превосходно заменяя плехановский и тому подобный материализм, способен крепко «философски подковать» социологическую и экономическую систему марксизма. Уверенность подкреплялась и тем еще фактом, что как будто этим путем шли и другие марксисты (Богданов, Луначарский). Пользуясь эмпириокритицизмом, я и «сражался» с С.Н. Булгаковым на его лекциях и в его семинарии. А дебаты в семинарии привлекали к себе такой интерес, что собрания, имевшие сначала 7–8 участников, были перенесены в большую аудиторию Политехникума, и, так как право входа в нее никто не проверял, в аудиторию в конце 1902 г. повалили студенты Университета, Духовной академии, семинаристы, слушательницы зубоврачебной школы, ученики художественной школы и, в небольшом числе, рабочие. В стране, лишенной свободы собраний и слова, такие сборища были полным выходом за всякие пределы дозволенного.

Вероятно, потому, что на этих сборищах и в семинарии я был частым, многословным и очень крикливым оппонентом, Булгаков обратил на меня внимание как на человека, которого раньше других нужно освободить от вредных «чар» марксизма. Я виделся с Булгаковым очень часто. С его помощью и из его библиотеки я получал книги, он указывал появившиеся в иностранной печати интересные статьи, к тому же он очень заботился о моем заработке. Благодаря ему я получил работу в «Киевской газете» и превосходно оплачиваемый урок по математике в приехавшей из Сибири богатой купеческой семье. Пока не сложилась наша «коммуна» (Виктор, Леонид, моя жена) и я жил один, С.Н. Булгаков забирался иногда ко мне в крохотную студенческую комнату в башне дома на Мариинско-Благовещенской улице. Там долгими часами у нас велись то споры, то разговоры о социализме, метафизике, теории познания, идеализме, материализме, религии, нравственности, Марксе, Канте, Ренане, Соловьеве и т. д. Спор подчас превращался в лекцию, которую, никак не подчеркивая своего профессорского сана, мне читал С.Н. Булгаков. Я сохранил об этих часах очаровательное воспоминание.

Встретиться с ним пришлось лишь через 18 лет в Москве; покинув Киев, Булгаков стал профессором Московского университета. От Булгакова я узнал, что после одного моего ареста его вызывали в Киевское охранное отделение и потребовали указать, о чем я ораторствовал при его как профессора попустительстве на собраниях в большой аудитории Политехнического института. «Я дал, – со смехом рассказывал Сергей Николаевич, – такой ответ, что у жандармского офицера голова закружилась. Целью собраний, пояснил я, было поднять научный и интеллектуальный уровень студентов. Вы спрашиваете, о чем говорилось? Среди разбираемых вопросов не было таких, которые я бы хотел и считал нужным скрыть от вас. Поощряемые и направляемые мною Вольский и другие студенты говорили о “вещи в себе” Канта, его “Критике практического разума”, триаде в диалектике Гегеля, отношении физического и психического по Фейербаху, имманентной философии Шуппе и Ремке, историческом детерминизме, теории предельной полезности Менгера и Бём-Баверка, теории ренты Рикардо, об Адаме Смите, физиократах и т. д.»

Жандармский офицер, подавленный набором этой неведомой ему премудрости, захлопав глазами, спросил: «Только об этом говорилось?» – и, получив от Булгакова: «Только об этом», поспешил его отпустить, даже не составив протокола!

С.Н. Булгаков

В Москве я встречался с Булгаковым в библиотеке Университета. Очень интересуясь византологией в связи с вопросом о духовных истоках русской культуры, я брал оттуда на дом много книг. Однажды С.Н. Булгаков, говоря со мной, бросил взгляд на взятые мною книги. Помню, среди них были творения отцов церкви – Афанасия и Григория Богослова, книга Лебедева об истории вселенских соборов и – позабыл автора – произведение какого-то немца о первых монастырях в Египте.

– Значит, – воскликнул Булгаков, протягивая мне руку, – вы наш! Я так и думал, что вы уйдете от марксизма.

Пришлось разуверить Булгакова:

– Да, Сергей Николаевич, от ортодоксального марксизма я на самом деле ушел, но совсем не в ту сторону, в какую вы желали бы.

А куда в это время шел сам Булгаков? По его собственному выражению, «с левитской кровью до шестого колена», с душою, «рвавшейся к алтарю», он, отряхнув прах свой от веры «в безличного идола прогресса», примкнул к вере своих предков – вере в личного Бога. В июне 1917 г., в разгар революции, он принял сан православного священника. Он был человеком исключительной последовательности и искренности. В 1923 г. советская власть этого бывшего марксиста, рукоположенного во священники, выслала за границу. При жизни Ленина практиковалась еще высылка нежелательных интеллигентов, а не простое их уничтожение, как в царстве Сталина.

В течение многих лет Булгаков был священником в Париже. Но, попав тоже в Париж, я об этом не знал, а когда узнал – видеть и говорить с Булгаковым было уже поздно, невозможно: рак горла и операция отняли у него речь. Впрочем, для меня, может быть, и лучше, что я его не видел. Если судить по некоторым страницам «Автобиографических заметок», вышедших после его смерти, встреча с ним могла бы быть очень тяжелой, а без нее у меня осталось чудесное воспоминание о С.Н. Булгакове, забиравшемся в мою студенческую келью, никогда не снимавшем пальто, говорившем – «я к вам мимоходом на минутку» и остававшемся и час, и другой. Не могу не отметить, что в 1939 г. в парижских «Современных записках», в книге XVIII, появилась статья Булгакова «Некоторые черты религиозного мировоззрения Л.И. Шестова» и тут же рядом с нею статья Е. Юрьевского «О тенденциях общественного развития в новейшее время». Уверен, что Сергей Николаевич не знал, что Е. Юрьевский – тот самый студент, которого в 1902 и 1903 гг. он страстно убеждал уйти от «деспотии марксизма»[379]. Но мятущаяся душа того, кто стал «отцом Сергием», сама не ушла от деспотии и на другом берегу. В его «Автобиографических заметках» на с. 53–56 мы читаем: «… я должен исповедовать, что для меня на путях моего священства, при всем моем личном почитании и любви к тем епископам, с которыми я сам имел дело, церковная «деспотия» [380]была наиболее тяжелым крестом… за четверть века своего священства я н и к о г д а н е и м е л с в о е г о с о б с т в е н н о г о х р а м а, а всегда или «сослужил» архиереям или настоятелям… В своем церковном устроении в храме я никогда не знал церковной заботы со стороны епископов»… «церковно-исторически я одинок и ежусь от церковного холода»[381].

Как бы то ни казалось странным, вопросы, составляющие предмет