Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

упростительных заимствований и изменений он и создал свою философию. Но, допустив, что идея о мировой душе ему была навеяна тем, что он прочитал о «монадологии» у Лейбница[386] (в разговоре он иногда на него указывал), нужно тут же прибавить, что «монадамонад» и все прочие вещи весьма абстрактные, тогда как «мировая душа», в представлении Семена Петровича нечто столь «конкретное», что ее, пожалуй, можно трогать пальцем и по методу Bose измерять разными аппаратами и представлять графиками.

Идея о мировой душе как совокупности и связи всех существующих в мире душ связывалась у Семена Петровича с другим кардинальным вопросом: зарождением, появлением, развитием в этой душе или этих душах – совести, называемой им голосом Бога. Я никогда не мог ясно ухватить, почему для утверждения феномена совести ему была нужна столь страстно защищаемая им идея о мировой душе. Неясен был и путь от нее к совести. Это было для меня темно, когда я слушал Семена Петровича (моментами его было трудно понять), и еще темнее теперь, так как из памяти выскочили сюда относящиеся рассуждения. Да, по правде сказать, я не очень-то и вникал в эти рассуждения, отпихивая их как сектантскую разновидность общих метафизических воззрений. Мне совсем не был чужд, а, наоборот, крайне близок и понятен пантеистический восторг пред красотой природы, выход в этом чувстве из узкой скорлуки «я», слияние «я» с «не-я», с природой. Но это уже, как у Гюйо, – область поэзии, из которой совсем не следует необходимость распространения на весь мир психических элементов, как это делали, например, Фехнер, Бунд, Паульсен. Мне представлялось это лишь рафинированной формой анимистических взглядов, цепким пережитком познания мира первобытным человеком. Я был убежден, что все это ни научного, ни практического значения не имеет. В лучшем случае в этом можно усмотреть потребность обнять, закрепить в мысли многообразие действительности одной ионизирующей идеей. В спорах с Семеном Петровичем (и с С.Н. Булгаковым) я силился устранить самую идею о мировой душе, прибегая к книге Э. Тэйлора о первобытной культуре, к аргументам Авенариуса, Маха, Риля, Петцольдта, Иодля, Эббингауза и других. Если оставить в стороне неясные стороны мысли Семена Петровича, то ее ход от «мировой души» может быть представлен следующим образом. По мере продвижения от «камушка» к человеку душа осложняется разными проявлениями, ростом сознательности и ума. Присутствие ума, и здесь можно предположить у Семена Петровича заимствование у Толстого и Паскаля, не есть высшая духовная ценность, высшее благо.

– Ум и у растения есть. Не будь его – не поворачивалось бы оно к солнцу. Ум и у ястреба есть, у жабы, комара, змеи, крокодила. Настоящее достоинство человека не ум, а совесть. Совесть делает человека высшей тварью. Совестливый человек выше и лучше умного. Умный может быть и злым, и вредным. Ум без совести опасен. Ближние могут от него жестоко страдать. Ум – гордец. Он говорит: я лучше и выше всех. Ум чуждается равенства и справедливости. А совесть их жаждет, к ним зовет. Совестливый человек влечется к добру, любви, святости. Он жалеет людей, им сочувствует, страдает вместе с ними. Он хочет быть всем братом, утешителем, добрым спутником. Совесть и есть Бог. Поклоняться Богу – значит быть совестливым. Бог не в кадильнице попа, не в иконах, не в церквах, а внутри человека. Умный человек может не иметь Бога, совестливый же его носит в себе. Развитие совести – самая важная, насущная для человека задача. Только укреплением повсюду совести и будет осуществлено настоящее равенство, всеобщее братство «Царство Божие на земле».

Мы с Виктором тогда считали себя «настоящими», «твердокаменными» марксистами. Умозрение Семена Петровича никак не могло нам нравиться. В крайнем случае на него можно было не обращать внимания, если бы за ним не следовали некоторые политические выводы. Так, соглашаясь с нами, что царское правительство состоит из «злых и бессовестных людей» и должно быть удалено, Семен Петрович всегда ставил вопрос – как его удалить? Он допускал применение забастовок, отказ от уплаты налогов, бойкот, иногда даже сопротивление силою насилию, но вместе с тем явно страшился применения «большого насилия», большого пролития крови, распустившейся в крови ненависти, полного забвения справедливости. Снабжая их своими комментариями, он приводил цитаты из Евангелия, чтобы доказать, что «большое насилие» со всем, что с ним связано, может, как он постоянно говорил, «ущемить совесть», совесть умрет, а тогда все пропадет. Мы отвечали Семену Петровичу, что самодержавие еще не повалено, а он уже боится его повалить. Расходясь с психологией всего кружка сектантов, мы с Виктором не боялись насилия, мысленно шли на него с подъемом, считая неизбежной, всецело оправдываемой необходимостью. Ставка на насилие почиталась доказательством нашей воли бороться за идеал. Было еще и другое, очень серьезное, что нас противопоставляло Семену Петровичу. Для нас уничтожение царизма, а за ним установление в будущем далекого, в то же время душевно нам чрезвычайно близкого, социалистического строя было абсолютным благом. Для Семена Петровича это благо условное, обставленное многими «если», сомнениями, оговорками.

– Все зависит от того, – говорил он, – насколько разовьется и укрепится в людях совесть. Царь и его министры могут быть уволены, на их место встанут люди новые, но, если они будут «злыми», больших перемен ожидать нельзя. В меха новые будет влито вино старое. Останутся и несправедливость, и неравенство, и ненависть, и притеснения. Законы на бумаге могут быть хорошими, в действительности же в руках злых исполнителей они окажутся плохими. Так и социализм. Он будет Царством Божиим на земле только в том случае, если люди будут добрые и совестливые. А если они будут злые, без совести – ничего хорошего не получится.

При всей симпатии и уважении к Семену Петровичу мы находили в его рассуждениях реакционный душок, склонность к толстовству и палили по всему этому из всех наших социалистических пушек. Мы доказывали, что из рук палача жертву вырывают не проповедью, а силою. Роса очи выест, пока будем ждать, чтобы все стали «совестливыми» в той степени, в какой этого хотел Семен Петрович. Общественное зло не уничтожается экзерсисами[387] нравственного самоусовершенствования. Если люди «злые», полны пороков, смотрят друг на друга волками – причина в порочности основ общественно-экономической организации. «Не среда зависит от человека, а человек от среды». Только изменение среды, т. е. политических, социальных, экономических условий, создаст массовое появление тех «добрых» и «совестливых» людей, о которых мечтает Семен Петрович.

Для показа, какую благодарную почву для будущего расцвета людей дает строй, где уничтожена частная собственность, Виктор очень любил пользоваться картинами из книги Бебеля «Женщина и социализм». Она вышла в 1875 г., была переведена чуть ли не на все языки, но не было перевода ее на русский язык, и