Война и общество - Синиша Малешевич

Это не значит, что социальные организации или идеологии являются сверхчеловеческими силами, которые определяют то, как мы думаем или действуем. Скорее, и те и другие – продукты постоянных социальных действий тысяч и миллионов людей и, будучи таковыми, остаются зависимыми от человеческих действий. Дело в том, что совокупный характер этих сил накладывает серьезные ограничения на их трансформационные возможности. Если задействовать их для свержения деспотического правительства, замены одного политического строя другим или раскола существующей социальной формации еще возможно, то гораздо сложнее, а зачастую и практически недостижимо демонтировать целые социальные организации, такие как национальные государства, вооруженные и полицейские силы или мегакорпорации. Однако даже когда это оказывается возможным, примеры современных Сомали или Демократической Республики Конго наглядно демонстрируют, что результат совершенно не похож на то, что хотело бы получить большинство людей, поскольку потеря монополии на законное применение насилия на определенной территории приводит лишь к непрекращающимся войнам, сопровождающим насильственные попытки восстановить эту самую монополию. Как в платоновской аллегории пещеры, как только вы увидите настоящее солнце и поймете, что отбрасываемые тени не являются реальными существами, пути назад уже не будет. Любая попытка отказаться от войн и организованного насилия должна исходить из того, что мы не можем воссоздать мир ранних охотников и собирателей, равно как и не можем упразднить существующие организационные и идеологические силы. Во-первых, потому, что это те самые силы, которые обеспечивают безопасность, экономический рост и социальное благополучие миллионов людей по всему миру. Во-вторых, власть принуждения действует подобно накопленной энергии: ее можно ограничить, контролировать, скрыть, переместить из одного места в другое и преобразовать в совершенно иную форму, но ее нельзя полностью уничтожить. Любая попытка рассеять уже накопленные силы принуждения сама по себе зависела от использования этих же самых сил, а значит, неизбежно создавала бы условия для еще большего кровопролития. Как доходчиво демонстрируют якобинский террор, Октябрьская революция и режим красных кхмеров, движения и общественные организации, вооруженные идеологией, громко провозглашающей абсолютное равенство, справедливость и отказ от средств насилия, скорее всего, окажутся наиболее жестокими из всех.

Точно так же, придя в (историческое) движение, невозможно избежать и центробежной идеологизации. В секуляризованной, хотя и не обязательно светской, современности, где повседневная жизнь зависит от регулярного использования различных и часто взаимоисключающих смысловых дискурсов, а грамотность является нормой, все интерпретации социальной и политической реальности неизбежно идеологизированы. Более того, поскольку в современности идеологические послания постоянно распространяются из разных источников и разными способами, да еще и ориентируясь при этом на самые разные аудитории, возникает идеологическая какофония, постоянно порождающая «идеологические дилеммы» и «противоречия здравому смыслу» (Billig и др., 1988), которые в свою очередь часто разрешаются насильственным путем. Однако, поскольку жизнь в преимущественно семантическом мире современности предполагает и значительную степень политической грамотности, каждый социальный и политический акт подразумевает наличие определенной идеологической оболочки. Иными словами, поскольку никакие социальные и политические события и процессы не говорят сами за себя, возникает необходимость использовать определенные идеологические матрицы для их интерпретации. И здесь, как и в случае с бюрократизацией насилия, те люди, которые яростно ссылаются на идеологический нейтралитет и холодную объективность, зачастую оказываются наиболее идеологизированными. Как давно уже заметили социологи Франкфуртской школы (Marcuse, 1964; Adorno и Horkheimer, 1972), именно потому, что наука и техника заняли в современности почти неоспоримое место и в ходе этого процесса сумели делегитимизировать другие дискурсы, утвердившись в качестве главных источников узаконенного авторитета, они приобрели беспрецедентную идеологическую силу. Мать, ошибочно обвиненная в убийстве собственного ребенка, оказывается подвергнутой публичному остракизму, эмоционально сломленной и заключенной в тюрьму на основании единственного свидетельства «эксперта». Кроме того, как показывает Барт (Barthes, 1977, 1993) во многих своих исследованиях, идеологическая власть усиливается, становясь попутно все более незаметной: вещи, смыслы и процессы, которые считаются нормальными, естественными и обычными, редко подвергаются сомнению. Следовательно, центробежная идеологизация – это процесс, который не столько создает реальность, сколько очищает смыслы, делая их невинными и очевидными. Мы не подвергаем сомнению то, что считаем нормальным и естественным. И в этом заключается конечная цель любого идеологического дискурса: стать невидимым через нормализацию и растворение в привычных действиях.

Таким образом, наиболее реалистичным способом сдерживания бюрократической и идеологической власти является не демонтаж социальных организаций или подавление идеологических дискурсов, а работа над их распространением с целью поддержания баланса между различными организационными слоями и идеологическими движениями. Вместо меньшего количества бюрократии и меньшего количества идеологий разумно иметь больше конкурирующих общественных организаций и идеологических доктрин равной или сопоставимой силы, которые могут уравновешивать и бросать вызов друг другу, не допуская ни возникновения единственного гегемонистского образования, ни анархического распада на военный лордизм. Пример Европейского союза показывает, как добавление еще одного организационного слоя может помочь предотвратить доминирование единственной, исторически склонной к войнам социальной организации, которой является национальное государство. Соответственно, вместо того чтобы работать над заменой национальных государств глобальными образованиями или выступать против существования таких наднациональных образований, разумнее стимулировать создание стабильных и долговечных социальных организаций на различных уровнях: от локального, регионального, национального, континентального до глобального и далее.

Жизнь в Европе или Северной Америке XXI века может создать у человека ощущение, что организованное насилие и идеология сегодня менее актуальны, чем в предыдущие эпохи. Однако это лишь иллюзия. На самом деле такое восприятие является прямым следствием процессов, разворачивавшихся на протяжении последних семи тысячелетий: кумулятивной бюрократизации насилия и центробежной идеологизации. Тот факт, что северная часть земного шара отличается стабильностью, процветанием и миролюбием, не имеет ничего общего с якобы постепенным и повсеместным осознанием того, что война и насилие – это варварские практики, недостойные передовой современности; поскольку исторические процессы редко меняются под воздействием только общественного мнения, одного его влияния оказывается недостаточно. Если бы не кумулятивная бюрократизация насилия и центробежная идеологизация, мы бы не оказались там, где находимся сейчас. Иллюзия того, что мы живем в менее варварском и менее идеологизированном мире, проистекает из хроноцентрического восприятия социальной реальности, которое не позволяет заметить, что такое мирное состояние является исторически конкретным и, следовательно, временным. Это состояние основано на особой геополитической реальности, в которой организационная монополия на насилие в сочетании с мягкой идеологической гегемонией (а также политическим и экономическим доминированием) победителей во Второй мировой войне помогли умиротворить северную часть земного шара. Остальной мир, где идеологическая и организационная борьба все еще очень заметна, не может позволить себе подобных иллюзорных представлений.

Таким образом, когда ведущие социологи изучают гендер, стратификацию, национализм и солидарность, не делая при этом никаких ссылок на организованное насилие или войну, такой анализ не только