Война и общество - Синиша Малешевич

имеют местное происхождение, как и акции подавляющего большинства компаний торгуются исключительно на национальных фондовых рынках. Якобы глобальная мировая торговля на самом деле носит ярко выраженный «трехсторонний» характер: 85 % всей мировой торговли приходится на долю США, Японии и Европы (Mann, 1997; Hall, 2000). Иными словами, вопреки аргументам парадигмы новых войн, экономическая глобализация отнюдь не уменьшает влияние национальных государств. Напротив, именно самые могущественные национальные государства и обеспечивают основу глобальной торговли. По словам Манна (Mann, 1997: 48), «капитализм сохраняет геоэкономический порядок, в котором доминируют экономики развитых национальных государств. Кластеры национальных государств обеспечивают стратификационный характер глобализма». Кроме того, национальные государства сохраняют полный контроль над своим населением, поскольку люди гораздо менее мобильны, чем товары, деньги и услуги, и, несмотря на расширение международного права, национальные государства по-прежнему сохраняют за собой правовую монополию в границах своих территорий (Hirst и Thompson, 1999)[118].

Второе утверждение еще более проблематично. Даже если не принимать во внимание факт отсутствия прямых доказательств того, что экономическая глобализация вызывает рост ожесточенных внутригосударственных конфликтов, и сосредоточиться только на косвенном влиянии, несложно показать очевидные недостатки этого аргумента. Эмпирические исследования показывают, что гражданские войны идут на спад, так что если глобализация и оказывает какое-то влияние, то только как фактор, снижающий уровень насилия. Кроме того, еще более важен тот факт, что приватизация насилия не является каким-то новым феноменом, она существовала и до глобализации. Как справедливо отмечают Каливас (Kalyvas, 2006: 333) и Ньюман (Newman, 2004: 183–4), схожая картина хаотического милитаризма, преступности и приватизированного насилия наблюдалась задолго до наступления нынешнего века, например, в ходе гражданской войны в Греции 1943–1949 годов, гражданской войны в Нигерии-Биафре, а также в Конго в начале 1960-х годов. «Глобализированная военная экономика» не объясняет не только затяжные конфликты, имевшие место в Чечне, Шри-Ланке, Стране Басков и в Индонезии, но даже те конфликты, которые считаются олицетворением новых войн. Следует признать, что предпосылки для военных действий на Балканах, на территории Африканского Рога и на Кавказе во многих отношениях возникли задолго до их перехода в острую фазу и развивались вне влияния сил экономического либерализма. Истоки войн в Югославии имели очень мало общего с экономической глобализацией, если вообще имели. Они начались не как экономические, а как политические конфликты, отчасти порожденные партийными элитами, пытавшимися избежать подлинной демократизации путем децентрализации, а отчасти – идиосинкразической федеративной организацией этого коммунистического государства (Malešević, 2002, 2006: 157–84).

Мнение Баумана и Калдор о том, что новые войны утратили геополитическое значение с окончанием «пространственной эпохи» и что для новых войн, порожденных глобализацией, территория уже не имеет особого значения, также выглядит несостоятельно. Этот аргумент построен на неподходящем к месту сравнении национальных государств раннего модерна с государствами позднего модерна и постмодерна, в рамках которого первые изображаются как высокоцентрализованные, бюрократические и полностью контролирующие свою территорию, экономику и население, а вторые – как их полная противоположность. С этой точки зрения ранний модерн ассоциируется исключительно с экономически и политически автаркичными национальными государствами, одержимыми идеей территориальной экспансии, в то время как современность рассматривается как эпоха глобальной экономической взаимосвязанности и интеграции. Однако, как показали Тилли (Tilly, 1975), Даунинг (Downing, 1992), Эртман (Ertman, 1997), Манн (Mann, 1986, 1993) и многие другие исторические социологи, поствестфальские национальные государства возникли и развивались в контексте двух соперничающих сил: международной торговли и политической/военной конкуренции. Вместо того чтобы быть изолированными автаркиями, национальные государства развивались в ответ на меняющуюся геополитическую обстановку, ужесточая фискальный контроль и постепенно расширяя гражданские права. Развитие коммерции и рост торговли укрепили потенциал государства, превратив его при этом в более мощную военную машину. Другими словами, транснациональное экономическое пространство не является каким-то новым или не связанным с рождением национального государства явлением. Административно-территориальная ограниченность ранних национальных государств всегда имела больше общего с проецируемыми идеальными представлениями правителей, чем с реальной действительностью. В большинстве своем рост инфраструктурных и надзорных полномочий ассоциируется прежде всего с современными национальными государствами, поскольку именно они, и то лишь сравнительно недавно, смогли полностью взять под контроль всю свою территорию, организовать сбор налогов от источников и получение данных обо всех своих гражданах.

Более того, военная мощь по-прежнему остается единственным надежным гарантом экономического благополучия в долгосрочной перспективе, поскольку все три экономических центра – США, Европейский союз и Япония – развивались и продолжают экономически процветать благодаря американскому военному превосходству, которое обеспечивает геополитическую стабильность и безопасность на Севере. Хотя большинство северных стран перешли от того, что Манн (Mann, 1997) называет «жесткой геополитикой», к «мягкой геополитике», это не относится к остальному миру. В подавляющем большинстве государств всеобщая воинская повинность все еще остается в порядке вещей: в большинстве государств Африки, Латинской Америки, Восточной Европы и Азии (включая две сверхдержавы – Китай и Россию) военная служба по призыву все еще остается обязательной[119]. На самом деле, несмотря на утверждения сторонников парадигмы новых войн, считать эту практику безвозвратно ушедшей в прошлое было бы крайне преждевременно даже в отношении западных стран. Почти все государства оставляют за собой право вновь ввести воинскую повинность в случае возникновения большой войны. С исторической точки зрения в этом нет ничего нового: так называемый долгий мир 1870–1914 годов также являлся свидетелем господства подобных «пацифистских» теорий, в которых экономика подменяла собой геополитику (Hobson, 1901; Angel, 2007 [1909]; Ленин, 1939 [1916]). Однако, несмотря на сокращение численности вооруженных сил большинства западных и ориентирующихся на Запад государств, монополия государства на легитимизированное насилие лишь укрепилась благодаря постоянному расширению полицейских сил, средств наблюдения и разнообразных частных и контролируемых государством агентств безопасности (Dandeker, 1990; Lyon, 2001).

Что действительно изменилось в постколониальную эпоху, так это не предполагаемая несущественность территорий, а нелегитимность территориальных завоеваний. На самом деле пространство сейчас важнее, чем когда бы то ни было, поскольку почти все институционализировали и считают само собой разумеющимся, что государственные границы не могут быть изменены по желанию. Как быстро поняли американские солдаты, которые сначала установили звездно-полосатое знамя вместо статуи Саддама Хусейна, но вскоре были вынуждены заменить его на иракский флаг, в наше время невозможно законно захватить территорию другого суверенного национального государства. Это убедительное напоминание о том, что внутренняя пространственная монополия на применение насилия, определяемого идеей территориального суверенитета, остается непререкаемой нормой международных отношений. Если изначально этот принцип понимался как прерогатива государственных деятелей и политических элит, то кумулятивная бюрократизация насилия и центробежная идеологизация за два последних столетия превратили его в массовое явление. Другими словами, нерушимость территориальной целостности стала идеологически и организационно настолько укорененной, что любая попытка нарушить это правило