Война и общество - Синиша Малешевич

военных и гражданского населения редко превышало значение 50/50[113]. Что касается роста степени жестокости, то, по мнению Меландера (Melander и др., 2007: 33), «эпоха, начавшаяся после окончания холодной войны, [является] значительно менее жестокой, чем эпоха холодной войны». Хотя в начале 1990-х годов наблюдался некоторый рост вынужденной миграции населения, масштабы насилия против гражданских лиц были значительно меньшими, чем в предыдущие периоды.

В-третьих, уникальность преднамеренных нападений на гражданское население и использования террористических и партизанских тактик в ходе военных действий также вызывает сомнения. Ньюман (Newman, 2004: 182) отмечает, что более ранние гражданские конфликты, такие как революция в Мексике (1910–1920) и боевые действия в Свободном государстве Конго (1886–1908), представляли собой типичные войны, в которых гражданское население выступало основным объектом насилия. За исключением геноцида в Руанде[114], «новые войны» никогда не достигали масштабов кровопролития среди гражданского населения, зафиксированных в процессе геноцида племен гереро и нама, коренных американцев, армян или жертв Холокоста. Точно так же нет ничего нового и исключительного в использовании террористических угроз и методов партизанской войны, поскольку они были и остаются элементами всех гражданских войн – как старых, так и новых (Kalyvas, 2001, 2006: 83).

Из этого краткого резюме следует, что междисциплинарные исследования продемонстрировали серьезные недостатки парадигмы новых войн. Критики успешно опровергли утверждения о новизне используемых средств, методов, стратегий, тактик и необычайно высокой степени жестокости «новых войн». Они также убедительно продемонстрировали, что недавние конфликты не сильно отличаются от традиционных войн по количеству человеческих жертв или степени вовлеченности гражданского населения. Однако имеется еще один аспект, который редко попадает в фокус внимания исследователей, – это структурные причины макроуровня и предполагаемая трансформация ключевых целей «новых войн»[115].

Даже если предметные исследования при помощи тщательных количественных исследований смогут доказать эмпирическую несостоятельность парадигмы «новых войн», этого все равно будет недостаточно, чтобы подорвать эвристический и интерпретационный потенциал данной парадигмы. Как справедливо утверждает Кун (Kuhn, 1962), парадигмы – это концептуальные миры, которые позволяют нам по-разному думать об одной и той же исследовательской проблеме. Они не являются кумулятивными и как таковые часто несопоставимы с предыдущими или существующими претензиями на знание. Вместо того чтобы дополнять или фальсифицировать друг друга, они обеспечивают конкурирующие представления о реальности, которые, в случае успеха, сводят старые парадигмы к частному случаю новой парадигмы. При этом замена одной парадигмы другой часто нуждается в научной революции. Новые теории ценны тем, что открывают иные направления для мысли, исследований и анализа и ставят под сомнение устоявшиеся каноны. Более того, концептуальные модели и теоретические подходы не могут быть опровергнуты только на основании того, насколько они соответствуют критериям позитивистской науки (Giddens, 1976). Все это говорит о том, что для изучения причин и главных целей «новых войн» необходимо использовать более мощные теоретические и объяснительные модели, то есть социологические артикуляции парадигмы новых войн. При этом в фокус оценки должны попадать сразу два вопроса: насколько хорошо парадигма новых войн работает в качестве новой системы интерпретации; а также насколько обоснованы те эмпирические утверждения, на которых строится эта новая интерпретационная рамка.

Социология новых войн

Несмотря на то что война была и в значительной степени все еще остается темой, которую обходят своим вниманием современные социологи, в последнее время появилось несколько концептуальных, теоретических и эмпирических исследований, большинство из которых проблематизируют природу современных вооруженных конфликтов. Политические социологи, такие как Мартин Шоу (Shaw, 2002, 2003, 2005), Мэри Калдор (Kaldor, 2001, 2007), Калдор и Ваше (Kaldor и Vashee, 1997), а также социальные теоретики, такие как Зигмунт Бауман (Bauman, 2001, 2002a, 2002b), стояли у истоков создания парадигмы новых войн. Они разделяют представления, согласно которым насильственные конфликты нового времени исторически уникальны с точки зрения применяемых методов, стратегий, тактик и масштабов человеческих жертв. Однако при этом они, в отличие от типичных представителей парадигмы новых войн, уделяют больше внимания образующейся на макроуровне широкой социологической картине, в которой трансформация военных действий рассматривается как симптом более масштабных социальных изменений. Основным причинным фактором в большинстве этих исследований называется преобразующая сила экономической глобализации. Указанные исследователи различают две типичные формы, которые принимает новая война: паразитические или хищнические войны и высокотехнологические войны западного образца. Хищнические войны возникают в условиях безудержной экономической либерализации, которая подрывает и без того ослабленные государства, что приводит к их фактическому краху. Именно на руинах этих несостоявшихся государств возникают новые хищнические войны. Иными словами, неспособность конкурировать на глобальном уровне ослабляет экономику государства и, соответственно, его способность извлекать доходы, что открывает двери для системной коррупции, преступности и, как следствие, общей приватизации насилия. Несостоятельность государства создает новую гоббсовскую среду, в которой вооруженные полевые командиры контролируют остатки государственных структур и, опираясь на зарубежные финансовые субсидии и международную помощь, используют политику идентичности для распространения террора среди тех, кого они считают угрозой для своей религиозной или этнической группы.

Развитие новых высокотехнологических войн западного образца происходило постепенно, но наиболее значимую роль в этом процессе сыграла недавняя революция в области военного дела (RMA), благодаря которой появились новые технологии и новые системы вооружений, в значительной мере полагающиеся на военно-воздушные силы, повышение точности поражения и способность вести борьбу с противником на расстоянии, не неся при этом значительных потерь. Считается, что эти войны в целом связаны с глобальными силами экономической либерализации, поскольку они используются в интересах открытия глобальных рынков и принудительного воздействия на противников неолиберальной модели развития[116].

Таким образом, анализ «новых войн» Зигмунта Баумана (Bauman, 2000, 2002a, 2002b) находится в контексте перехода современного порядка от стабильного, цельного и по большей части управляемого к нерегулируемому и в основном изменчивому режиму. По его мнению, современность была построена на идеях Просвещения об упорядоченной целостности, не допускающей непредсказуемости и отдающей предпочтение компактной территориально-административной организации. В противовес этому динамичная современность является экстерриториальной: мобильность глобального капитала стирает государственные границы, поскольку власть переходит от национального государства к глобальным корпорациям. Как утверждает Бауман, в этом весьма изменчивом мире большинство людей действуют как индивидуализированные потребители, а не как граждане своих государств. Такие структурные изменения порождают две разные, но глубоко взаимосвязанные формы новых войн: глобализационные войны, ведущиеся на расстоянии с помощью технологически совершенного оружия, и войны, вызванные глобализацией, которые ведутся в пустоте, образовавшейся после распада старых государственных структур (Bauman, 2001). Эти два типа войн вспыхивают в пустом пространстве, отделяющем согласованно работающие механизмы глобальных рынков от бессвязных и разобщенных форм локализованной политики. Поскольку эпоха динамичной современности отдает предпочтение мобильности перед контролем над пространством, новые