Война и общество - Синиша Малешевич

контексте «гендерная идентичность становится инструментом, с помощью которого общество побуждает мужчин сражаться»; то есть «культурные нормы заставляют мужчин переносить боль и преодолевать страх, чтобы претендовать на “мужественный” статус» (Goldstein, 2001: 252, 264). Несомненно, большинство мужчин не являются «прирожденными убийцами» и нуждаются в большом количестве социальных стимулов (и принудительных мотивов) для участия в войнах. Существует также множество свидетельств того, что большинство социальных порядков используют образ мужественности в пропаганде, чтобы пристыдить уклоняющихся от призыва и побудить мужчин отправиться на военную службу. Однако само по себе это не объясняет гендерную исключительность войн. Далеко не очевидно, почему побуждение к насилию, и в особенности побуждение к войне, так тесно связано с маскулинностью. Во-первых, представления о маскулинности меняются в зависимости от времени и места: если семайский мужчина, бесстрашно вступивший в бой с напавшим на племя врагом, был бы изгнан из группы за такой негуманный поступок, то для японского общества времен Второй мировой войны воплощением мужского позора стал бы пилот-камикадзе, не выполнивший задание и вернувшийся домой живым.

Более того, если присмотреться к мало изменявшимся на протяжении всей истории ключевым принципам и ценностям «воинского этоса», становится ясно, что любой человек, независимо от его пола, может стремиться к достижению указанных ценностей и жить в соответствии с этими принципами. Например, проведя широкое исследование различных социальных укладов, Маккарти (McCarthy, 1994: 106) выделил следующие четыре ключевые характеристики «идеального воина».

• Смелость и отвага, включая получение удовольствия от схватки и бесстрашие перед лицом смерти.

• Выносливость – способность переносить сильную боль, голод и жажду, суровые климатические условия, не теряя при этом самообладания.

• Сила и мастерство, которые указывают на физическую форму воина, а также владение стратегией, тактикой и навыками эффективного использования оружия.

• Честь, которая выражается в благородном поведении на поле боя, преданности лидерам и товарищам, стремлении защитить слабых и уязвимых, а также в крайне бережном отношении к своей репутации.

Примечательно, что ни один из принципов воинского этоса не несет в себе гендерной исключительности. Женщины, как и мужчины, могут получать удовольствие от сражений, проявлять храбрость, терпеть боль и голод, держать свое тело в хорошей физической форме, разбираться в тактике, учиться умело обращаться с оружием, быть преданными и проявлять благородство на поле боя. В этих идеалах воина нет ничего исключительно мужского по своей сути, и для приобретения перечисленных навыков и качеств не требуется ни наличие пениса, ни каких-либо иных биологических предпосылок. Другими словами, физические атрибуты мужественности являются в значительной степени неактуальными для военного аспекта гендерной сегрегации. Тем не менее во многих социальных контекстах маскулинность связана с боевым опытом. Хотя феминисты могут быть правы в том, что связь между маскулинностью и войной оказалась полезной для сохранения патриархата, неясно, почему такие ценности, как смелость, выносливость или честь, ассоциируются почти исключительно с маскулинностью. Чтобы разгадать эту загадку, необходимо не только сосредоточиться на роли социальной организации, которая остается решающей в институционализации и закреплении гендерной стратификации на поле боя, но и учесть роль центробежной идеологизации в этом процессе.

Здесь важно подчеркнуть, что идеология не тождественна культуре. Культура – это особый способ коллективной жизни, выраженный в символической артикуляции, классификации и передаче общего опыта. Таким образом, идеология представляет собой лишь малую часть культуры. Если говорить более конкретно, то, как было сказано во вступительной главе, я определяю идеологию как относительно универсальный и многогранный социальный процесс, посредством которого индивидуальные и социальные акторы формулируют свои убеждения и поведение. Это форма «мыследеятельности», которая проникает в большинство социальных практик и передается через различные гипотетические механизмы конкретного социального порядка. Ее содержание часто превосходит опыт, поскольку в большинстве случаев не поддается проверке, предлагая трансцендентную грандиозную панораму коллективного авторитета. Идеологические послания для оправдания фактических или потенциальных социальных действий формулируются таким образом, чтобы в них содержалась убедительная апелляция к важным этическим нормам, эксклюзивным знаниям, индивидуальным или групповым интересам или к предсказуемым эмоциям (Malešević, 2002, 2006). Следовательно, мнение о том, что культурные нормы заставляют мужчин воевать, чтобы доказать свою мужественность, неверно. Вместо того чтобы инициировать определенную форму поведения, культурные нормы в основном служат для подкрепления того, что уже понимается в обществе как надлежащий образ действий. Поэтому, чтобы понять, почему и как участие в войне связано с мужественностью, важно взглянуть на ситуацию в целом. Другими словами, готовность мужчин участвовать в боевых действиях, чтобы доказать свою мужественность, на самом деле является симптомом более широкого социологического феномена – групповой морали.

Ключевая причина, по которой большое количество мужчин воспринимает войну как меру своей мужественности, имеет не культурный характер: она является социальной, а еще точнее, идеологической. Согласно Дюркгейму (Durkheim, 1986: 202–3), человек всегда действует в рамках определенной системы моральных ценностей и руководствуется ею: «мораль – это то, чем является общество», а «человек является моральным существом только потому, что он живет в рамках сложившихся обществ». Поскольку мораль – это общественный феномен, быть моральным индивидом означает разделять определенный этический универсум и, следовательно, вести себя в рамках установленных нормативных параметров этого универсума. Исходя из этого, несоответствие идеалу мужественности в условиях войны неизбежно предполагает значительную степень моральной эрозии. Мужчина, который не воюет, воспринимается как лишенный моральных устоев: он эгоистично спасает свою жизнь за счет жизней самых близких и дорогих ему людей (детей, жены, подруги, матери или отца). В этом смысле, не участвуя в боевых действиях, человек тем самым подрывает моральный универсум и, следовательно, социальную солидарность группы, к которой он принадлежит. Когда государственная пропагандистская машина использует образ мужской трусости, она напрямую апеллирует к групповой морали, а не к личным интересам или даже чувству собственного достоинства индивида.

Тем не менее Дюркгейм в основном игнорировал идеологическую силу таких групповых чувств и, в частности, идеологические процессы, лежащие в основе военной риторики. Однако именно благодаря центробежной идеологизации гендерных ролей наиболее четко очерчиваются границы групповой морали. Именно идеология устанавливает этические параметры коллективных действий и артикулирует связь между маскулинностью и войной. В то время как порожденная войной бюрократизация устанавливает гендерные иерархии, делающие военные действия возможными, идеологизация обеспечивает оправдания для существования этих иерархий. Взаимоисключающие категории мужественности и женственности не существуют сами по себе, они вытекают из более широкой дихотомии, которая пронизывает весь социальный порядок, дихотомии, которая сохраняется и укрепляется через обыденность в течение длительного периода времени. Эта дихотомия представляет собой четкое разграничение между гражданской и военной сферами. Она создает и одновременно узаконивает моральный мир войны. Как утверждалось ранее (см. введение и главу 7), центробежная идеологизация – это непрерывный процесс,