Война и общество - Синиша Малешевич

феминисты видят в этом лишь симптом более широкой проблемы: присущей мужчинам склонности к насилию и доминированию в военной сфере фаллоцентричного социального порядка или дискурсивно сконструированного гендерного абсолютизма.

Несомненно, патриархальные социальные условия закрепляют строгое разделение труда, при котором участие в военных действиях обычно отождествляется с мужественностью, в то время как материнство и забота являются синонимами женственности. Милитаристские дискурсы обычно используют исключительность гендерных ролей, прибегая к патриархальным образам. Муссолини ярко подчеркивал это в своих речах: «Война для мужчины – то же, что материнство для женщины. Я не верю в вечный мир; я не только не верю в него, но и считаю его удручающим и отрицающим все основные достоинства человека» (Bollas, 1993: 205). Более того, феминисты правы в том, что этот дуализм между мужчиной и женщиной часто намеренно поддерживается государственными органами, военными учреждениями, пропагандистскими СМИ и другими структурами с целью контролировать действия женщин, мотивировать мужчин на участие в сражениях и препятствовать возникновению организованного сопротивления военным действиям. Четкое разграничение между беззащитными и слабыми «женщинами и детьми» и храбрыми и сильными мужчинами, на котором построена большая часть милитаристского мышления, оказалось очень выгодным для государственных и военных организаций. Этот гендерный дуализм не только помогал в принижении роли женщин и ограничении их в гражданских правах, но и использовался для морального обоснования войн: нежелание мужчины воевать связано с отсутствием у него не только «истинной мужественности», но и морали, поскольку трусость на поле боя якобы подвергает смертельной опасности «женщин и детей».

Тем не менее при том, что патриархат действительно вносит свой вклад в гендерный характер войны, сам по себе он не объясняет всеобщего отстранения женщин от участия в боевых действиях. Факт состоит в том, что расширение равноправия женщин, ослабление патриархального этоса и сокращение сексистских практик не привели к серьезным (или вообще каким-либо) изменениям в моделях, допускающих присутствие женщин на поле боя. Например, в тех социальных системах, которые принято считать наименее патриархальными (в Канаде, Дании, Нидерландах или Норвегии), где женщины достигли большего паритета с мужчинами во многих аспектах социальной, экономической и политической жизни, число военнослужащих-женщин, выполняющих боевые функции, по-прежнему остается мизерным. Несмотря на попытки добиться большей гендерной интеграции в вооруженных силах и номинальное открытие для женщин всех военных должностей, по данным на 1993 год в сухопутных боевых частях всех названных стран, вместе взятых, служило лишь 168 женщин. Несмотря на то, что правительство Канады проводило политику активного набора женщин на все военные должности и в отличие от большинства других западных государств, добилось в этом заметного успеха: к 1998 году женщины составляли 11 % личного состава канадских вооруженных сил, – в составе боевых воинских подразделений их доля составила всего 1 % (165 человек) (Goldstein, 2001: 10, 85). И даже этот небольшой процент следует рассматривать в том контексте, что соответствующие воинские подразделения в течение очень долгого времени не принимали участия в боевых действиях. Таким образом, за редким исключением, связанным с миссиями под эгидой ООН, ни одна из этих военнослужащих-женщин не имела реального боевого опыта. Более того, в таких государствах, как США и Израиль, которые периодически участвуют в военных действиях и при этом также проводят активную политику гендерной интеграции в своих вооруженных силах, доля женщин, допущенных на поле боя, существенно не увеличилась. Несмотря на распространенное мнение о том, что израильские женщины являются неотъемлемой составляющей национальных вооруженных сил, поскольку они обязаны проходить военную подготовку, очень немногие из них участвуют в реальных боевых действиях. Как свидетельствует Ван Кревельд (Van Creveld, 1991: 184), «После войны 1948 года израильские женщины, хотя и подлежали призыву, их военная специализация ограничивалась традиционными должностями секретарей, телефонисток, социальных работников… Оружейную подготовку, которую израильские женщины проходят в армии, можно назвать почти символической», а оружие, с которым они тренируются, в основном состоит из «того, что ранее было отбраковано мужчинами»[107]. Аналогичным образом американские вооруженные силы провели огромную работу, чтобы открыть свои двери для женщин, которые сейчас составляют 14 % от общей численности личного состава. Однако «две трети американских военнослужащих-женщин заняты в административной сфере, здравоохранении, связи и обслуживании/снабжении» и только 2,5 % служат на должностях, непосредственно связанных с боевыми действиями. При этом большинство из них вряд ли когда-нибудь окажутся на поле боя (Goldstein, 2001: 93–105). Другими словами, постепенная деконструкция патриархата практически не повлияла на восприятие и политику недопущения участия женщин в боевых действиях.

Несмотря на то, что патриархат играет важную роль в гендеризации войны, сам по себе он не является ответом на поставленный нами вопрос о ее гендерном характере. Аргумент сторонников дифференцированного феминизма, согласно которому ведение войны является естественным для мужчин, в то время как женщины – пацифистки по своей природе, ошибочен, по крайней мере, по двум причинам. Такие эссенциалистские взгляды не только оперируют эмпирически необоснованными представлениями о диаметральной противоположности полов, но и упускают из виду историческое значение примеров участия женщин в военных действиях. Данная точка зрения имеет схожую онтологию с биологическим маскулинизмом – онтологией, которая основана на вымысле, а не на фактах. Как уже было показано, физиологические, когнитивные и моральные различия между двумя полами слишком незначительны, чтобы оказывать существенное влияние на исключение целого пола из числа участников боевых действий. Военные действия имеют мало общего с индивидуальной физической агрессией и гораздо больше – со способностью человека выполнять приказы, быть дисциплинированным и успешно взаимодействовать в составе малых групп.

Даже если женщины склонны использовать иные моральные параметры, чем мужчины, это делает их не худшими, а гораздо лучшими солдатами, поскольку «этика заботы» превращает солидарность в малых группах, от которой зависит внутренняя сплоченность всех военных, в еще более мощный источник боевой эффективности. Кроме того, роль «прирожденного опекуна» и матери не противоречит яростной поддержке войны. На самом деле во многих войнах именно матери несли ответственность за укрепление строгого гендерного дуализма, за воспитание мальчиков в том духе, что они должны быть жесткими и сильными, и даже за поощрение добровольного участия сыновей в военных действиях и самоубийственных миссиях (Yuval-Davis, 1997; A.D. Smith, 1998). Например, имеется видеозапись того, как мать палестинского террориста-смертника Мухаммада Фатхи Фархата благословляет его на совершение самоубийства; после того как он взорвал себя, убив при этом пять израильских подростков в Ацмоне в марте 2002 года, она организовала «празднование» и «упрекала скорбящих, прося их уйти, потому что она не приемлет слез по такому радостному поводу» (Hafez, 2006: 46).

Сторонники постэссенциалистского феминизма правы в том, что гендер не может быть сведен к одной лишь физиогномике, но это не