Война и общество - Синиша Малешевич

женщины естественным образом формировали уникальную группу, представители которой способны производить на свет новых воинов и новых рабочих, что было необходимо для сохранения вождеств и первозданных государств. Именно это уникальное качество отводило женщинам почти исключительно домашнюю роль и обеспечивало готовое обоснование для того, чтобы держать их подальше от зоны боевых действий. Таким образом, первоначальное отстранение женщин от участия в сражениях не имело ничего общего с их телосложением или способностью воевать. Скорее, их исключение являлось побочным продуктом организационных требований: мужчины, чье участие в воспроизводстве человечества было незначительным, были назначены полом, ответственным за ведение боевых действий. Кроме того, поскольку ранние формы зарождающихся войн часто представляли собой конфликты между экзогамными, живущими по соседству племенами и вождествами, члены которых образовывали межплеменные семейные пары, прямое участие женщин в войне автоматически означало бы участие в убийстве своих ближайших родственников (отцов, братьев, а также матерей и сестер). Поэтому, чтобы предотвратить подобную ситуацию, которая неизбежно привела бы к разрыву отношений и тем самым подорвала бы саму организационную основу для ведения будущих войн, женщины исключались из числа участников боевых действий (Adams, 1983). В тех случаях, когда подобных организационных препятствий не существовало, участие женщин в ранних войнах было гораздо более значительным. Как показывает Экхардт (Eckhardt, 1992: 24), в племенах и вождествах, где доминирующей формой брака была эндогамия, «женщины время от времени сражались в качестве воинов примерно в 25 процентах таких общин».

Тем не менее постепенное распространение и расширение военных действий привели к резкому повышению статуса воинов. Это произошло за счет всех гражданских лиц, включая тех, кто считался ответственным за продолжение рода. Более того, учитывая, что все имеющиеся средства принуждения находились под контролем военных, то, что начиналось как организационная необходимость, основанная на специальном механизме разделения труда, постепенно переросло в жесткую и стабильную гендерную иерархию, в условиях которой мужчины и женщины были институционально ограничены двумя отдельными и взаимоисключающими ролями. В большинстве случаев гендерное доминирование на поле боя развивалось как форма того, что Вебер (Weber, 1968: 43) назвал монополистической замкнутостью социальных групп[108]. Утвердившись в качестве доминирующей социальной страты, воинская элита могла монополизировать свой социальный престиж, материальные и политические преимущества, закрыв к ним доступ для представителей любых других групп и, в частности, для всех представителей другого пола.

Лучше всего это заметно при сравнении существующих кочевых и полукочевых групп с высокоразвитыми в организационном отношении обществами. Например, антропологические исследования племен сирионо в Боливии, палийцев в Индии, инуитов-нетсиликов в Канаде, семаи в Малайзии, кунг-сан в Намибии и Ботсване, а также австралийских аборигенов и других народов показали, что отсутствие организованного насилия прочно связано с высокой степенью гендерного равенства (Balikci, 1970; Gardner, 1972; Lee, 1993; Fry, 2007). Среди сирионо «женщины и мужчины имеют схожие привилегии, и оба пола выполняют примерно одинаковое количество работы», при этом «случаи убийства почти неизвестны, так же как и колдовство, изнасилования и кражи непродовольственных продуктов». Возникающие обострения конфликтов между отдельными людьми или семьями не приводят к применению насилия: решение конфликта находят в присоединении одной стороны к другой группе (Fry, 2007: 27). Аналогичным образом палийцы, являющиеся кочевыми охотниками-собирателями, исповедуют гендерный эгалитаризм и ценят личную автономию, используя при этом ненасильственные методы урегулирования внутригрупповых конфликтов: полиандрия здесь – обычная практика, и ни один из супругов не имеет права доминировать над другим (Gardner, 1972). Малазийские племена семаи хорошо известны тем, что избегают насилия, мирно разрешают внутренние конфликты и отказываются сражаться даже в случае внешнего нападения (предпочитая вместо этого отступить в леса). В меньшей степени подчеркивается их гендерное равенство: и мужчины, и женщины этих племен участвуют в рыбной ловле, садоводстве и приготовлении пищи; воспитание детей является общей обязанностью, в то время как молодые супруги часто меняют место жительства и могут легко разойтись (De Waal, 2005).

В свою очередь, большинство женоненавистнических обществ и обществ, практикующих профессиональную сегрегацию по половому признаку, отличаются наличием развитой социальной организации и участвуют в длительных военных действиях. Например, и нацистская Германия, и Япония через Ассоциацию содействия императорскому правлению настаивали на четком разграничении гендерных ролей. Геббельс определял нацизм как «движение, мужское по своей природе», а в речах Гитлера подчеркивалось, что мир женщины – это «ее муж, ее семья, ее дети и ее дом» (Durham, 1998: 16). Нацистский порядок активно поощрял гендерную сегрегацию: мужчины ассоциировались с превосходством воинского этоса, а женщины должны были довольствоваться очерченными для них границами – Kinder, Küche, Kirche (дети, кухня и церковь). Участие женщин в боевых действиях находилось под жестким запретом, и даже те немногие из них, кто выполнял в армии вспомогательные функции, не проходили военной подготовки и не имели права использовать какое-либо вооружение (Goldstein, 2001: 72). Многие закоренелые нацисты являлись ярыми женоненавистниками и считали всех женщин, не соответствующих патриархальному образу матери или сестры, распутницами и вражескими пособницами. В то время как женщины, родившие четырех и более детей, награждались почетным крестом немецкой матери, женщин-нонконформисток презирали и часто преследовали.

Япония времен Второй мировой войны отличалась еще большей жесткостью в гендерной сегрегации и исключении участия женщин в военных действиях. Правители вводили различные политические меры, направленные на поощрение рождаемости, и воспринимали материнство как безусловный национальный долг перед Японской империей. Более того, японские императорские вооруженные силы были вовлечены в культивирование женоненавистнических настроений в армии и несли ответственность за организацию крупномасштабной институционализированной системы сексуального рабства с участием так называемых женщин для утех. В эту организованную систему массовых изнасилований было вовлечено от 100 000 до 200 000 преимущественно корейских девочек-подростков, которых заставляли заниматься сексом с тридцатью мужчинами в день (Hicks, 1997).

Все это не означает, что гендерное неравенство напрямую связано с войной: как показывают различные исследования, нет доказательств того, что частые или затяжные войны приводят к снижению социального статуса женщин. Напротив, военная обстановка часто улучшает положение женщин, приводя к значительному снижению уровня домашнего насилия (Whyte, 1978; Sanday, 1981; Segal, 1990). Решающее значение здесь имеет влияние социальной организации: судя по всему, существует четкая связь между гендерной стратификацией, военными действиями и развитой социальной организацией. Именно социальная организация, а не культура, является основой институционализированных гендерных различий и отстранения женщин от участия в боевых действиях.

Вдохновленные просвещением модернистские принципы создали условия для постепенной эмансипации женщин и открыли им доступ к тем социальным сферам, которые ранее были монополизированы мужчинами. Однако именно преобразования, связанные с социальной организацией войны, сделали такую эмансипацию возможной. Несмотря на все многочисленные демонстрации, действия и публикации суфражисток, либеральных и феминистских интеллектуалов, те драматические