Война и общество - Синиша Малешевич

направленный на превращение искусственных и внешних образований, которыми являются социальные организации, в естественные, почти родственные связки солидарности. Этот процесс идет, по сути, двумя путями: через институциональное обогащение рутинных практик и через субъективное дисциплинирование и интернализацию идеологических дискурсов. Поскольку главной военной целью крупномасштабных социальных организаций, таких как национальное государство, является победа, их основная задача состоит в мобилизации общественной поддержки военных действий и многочисленных групп новобранцев. Однако ни одно государство не может позволить себе превратить в кровожадных убийц всех своих граждан. Вместо этого приходится четко выделять гражданскую сферу с ее характерным порядком, миром, мягкостью, состраданием и доброжелательностью и противопоставлять ее военной сфере, характеризующейся насилием, жестокостью, стойкостью и силой. Такая дихотомия не только играет решающую роль в сохранении порядка, стабильности и статус-кво в мирное время, когда проявления насилия, убийства и жестокость экстернализированы и сдерживаются самой социальной организацией, но, что более важно, она позволяет оправдать экстремальные формы поведения в военное время.

Если в мирное время ценности цивилизованности институционально считаются гораздо более значимыми, чем ценности «воинской этики», то исключительность военного времени быстро меняет их относительное положение. Поскольку во время войны у социальных организаций меняются приоритеты, возникает необходимость в переопределении «гражданского» как слабого, пассивного, зависимого и нуждающегося в защите, в то время как «военное» приобретает атрибуты силы, лидерства, решительности и напористости. И поскольку эти изменения основаны на уже привычных и институциональных дихотомиях, они часто находят отклик со стороны широких слоев населения. Часто кажется нормальным и естественным, что люди, которые уже усвоили это различие, оказавшись в крайне неблагоприятной ситуации, вынуждены производить замену ценностных ориентиров. При этом военным организациям вообще не требуется совершать подобное ментальное переключение, поскольку они изначально идеологически построены на военной дихотомии гражданского и негражданского, в соответствии с которой гражданская жизнь концептуализируется как неполноценная во многих отношениях. В условиях военного времени признание главенства всего военного над гражданским распространяется на все общество. Ключевым моментом здесь является то, что гендерная стратификация это прямой результат этой более широкой дихотомии, в которой «природная слабость» женственности вытекает из второстепенности роли «цивилизованности» в военных условиях, в то время как «мужественность» становится синонимом военных действий. Другими словами, социальная организация требует и закрепляет эти дихотомии для достижения своей главной цели – победы над другой социальной организацией (то есть вражеским государством). Для достижения этой цели ей необходимо поддерживать резкое различие между двумя сферами, чтобы мотивировать мужчин сражаться, а женщин и несражающихся мужчин – поддерживать их борьбу. Центральную роль в этом процессе играет идеологизация, поскольку именно через нее действия воинов-мужчин артикулируются не как выполнение поставленных организационных целей, а как защита невинных и уязвимых «женщин и детей». Другими словами, используя язык моральной ответственности и родственных связей, социальные организации способны сделать возможными такие беспрецедентные действия, как убийство, разрушение и самопожертвование. В этом контексте групповая мораль используется для создания идеологического замкнутого круга. И выступающие в роли солдат мужчины, и женщины как гражданские лица подвергаются эмоциональному шантажу: если ты как солдат не сражаешься, не убиваешь и не умираешь на поле боя, ты подвергаешь свою мать, сестру, жену и т.д. смертельной опасности перед лицом вражеского вторжения; если ты как женщина выступаешь против военных действий или не выполняешь свои гражданские обязанности, ты подвергаешь своего храбро сражающегося на фронте отца, мужа, брата и т.д. смертельной опасности.

Тот факт, что идиомы «маскулинность» и «фемининность» возникли на основе дихотомии «гражданский – военный», указывает, что они не находятся в зависимости от биологических различий между полами. Вместо этого оба понятия используются как нормативные параметры групповой морали, то есть как оценка того, насколько хорошо индивид выполняет роль, отведенную ему социальной организацией. Если солдата называют слабаком или размазней, это означает не то, что данный индивид превратился в женщину, а только то, что его действия на передовой не соответствуют (организационно) установленным стандартам групповой морали. Солдат, который открыто плачет или проявляет иные ассоциирующиеся со слабостью эмоции, тем самым приносит «гражданскую» этику на поле боя, где для нее нет места. Такое поведение воспринимается как попытка «запятнать» и в конечном счете подорвать основы военной сферы, в которой подавление эмоций, выдержка, стойкость и решительность определяются как необходимые составляющие для выживания на поле боя. Тот факт, что женщины-воины используют на передовой все ту же маскулинную риторику, ясно указывает, что эта дихотомия имеет мало общего с полом и определяется скорее положением в социальной организации[110].

Таким образом, исключение женщин из числа участников боевых действий основано не на биологии, культуре или патриархате, хотя все эти три составляющие внесли свой вклад в процесс исключения, являющийся на самом деле продуктом бюрократизации и идеологизации. Гендерное размежевание – это организационный прием, который используется для поддержки войны, и, как наглядно демонстрирует тюремная система, принудительное разделение по половому признаку регулярно приводит к агрессивной гендеризации социальных ролей. Зоны боевых действий, как и тюрьмы, представляют «ненормальные» и экстремальные ситуации, в которых привычное взаимодействие полов резко ограничивается, результатом чего становится эмоциональная и социальная депривация. Именно это приводит к гендерной поляризации, стратификации и отчуждению. Разделение мира на гражданское/женское и военное/мужское делает войну возможной и оправданной.

Заключение

Военные действия представляются последним бастионом мужского господства. Несмотря на то, что в большинстве социальных сфер наблюдается постепенное разрушение патриархальных устоев, участие в боевых действиях остается жестким гендерным исключением – женщинам официально или неофициально по-прежнему закрыт доступ на поля сражений. Версии объяснения данного феномена были представлены в этом разделе с трех различных точек зрения, которые я назвал маскулинистским, культуралистским и феминистским подходами. В данной главе содержится критика всех трех точек зрения, а также подчеркивается, что биологические различия между мужчинами и женщинами играют незначительную роль в контексте боевых действий; что культурная функциональность гендерного разделения не объясняет ни его происхождения, ни его универсальности; и что патриархальный характер этого разделения не может объяснить исключительность гендерной стратификации на поле боя, поскольку она присутствует даже в наименее патриархальных обществах.

Аргумент, который предлагается в противовес всем трем рассмотренным подходам, фокусируется на роли социальной организации и идеологии в инициировании, воспроизводстве, усилении и увековечивании гендеризации военных действий. Другими словами, гендеризация военных ролей связана с собственно гендером не больше, чем с войной. Поскольку война – продукт социальной организации, ее структурное развитие тесно связано с развитием самой организации. Возможность ведения войны зависит от существования социальной иерархии, разделения труда, институциональной и организационной сложности, в которой гендер играет центральную роль. Вызванные войной бюрократизация и идеологизация гендерных ролей одновременно порождают причины и оправдания для