Война и общество - Синиша Малешевич

военных действий. Постоянное повышение степени сложности социальных организаций и рост их идеологической мощи способствуют усилению гендерного расслоения в армии, а также увеличивают разрушительный потенциал войны. Помимо того что гендерное разделение несет в себе функциональную ценность для ведения войны, более важно то, что такое разделение делает войну допустимым и социально значимым явлением.

Часть V

Организованное насилие в XXI веке

10. Новые войны?

Введение

Любое кардинальное историческое изменение неизбежно бросает вызов существующему социологическому осмыслению реальности. В конечном итоге это может привести к формулированию новых аналитических моделей и новых концептуальных аппаратов, позволяющих справиться с такими беспрецедентными изменениями. Социальные трансформации любого масштаба требуют новых интерпретационных горизонтов и новых объяснительных парадигм. Однако социологи макроуровня редко сталкиваются с уникальными, потрясающими воображение историческими переломами. Как показывает большинство longue durée[111] исследований, траектории человеческого развития обычно формируются столетиями и тысячелетиями, а не десятилетиями и годами. Поэтому трудно оценить, является ли время, в которое мы живем, одним из таких переломных моментов в истории. Хотя крах коммунизма, конец биполярного мира, экономическая глобализация и впечатляющий рост насилия на религиозной почве, безусловно, указывают на такую возможность, однако нет никакой уверенности в том, что в XXI веке исторические социологи будут оценивать нынешние события и процессы так же, как мы склонны делать это сейчас. Мы не только тяготеем к хроноцентризму (Fowles, 1974) и тому, что Пил (Peel, 1989) называет «блокирующим презентизмом», то есть чрезмерному акценту на событиях настоящего и нашем собственном представлении о прошлом, но и не застрахованы от презентистской интерпретации будущего. В этой главе предпринята попытка критически осмыслить последние достижения в изучении войны и насилия и, в частности, зарождающуюся исследовательскую парадигму, претендующую на фундаментальную историческую новизну, – парадигму новых войн. Если говорить более конкретно, то в центре внимания здесь находятся весьма влиятельные, но редко подвергаемые тщательному анализу макроуровневые социологические описания парадигмы новых войн, а также содержащиеся в них утверждения о беспрецедентности причин недавних насильственных конфликтов и о произошедших качественных изменениях целей и задач этих войн.

Данная глава начинается с краткого изложения основных постулатов, а также существующих критических замечаний в адрес парадигмы новых войн. Далее я привожу исследование различных социологических теорий новых войн, выявляя их отличительные и общие черты. Особое внимание здесь уделяется изменению причин и целей современных войн. Наконец, я оцениваю объяснительную силу парадигмы новых войн в социологии, утверждая, что она терпит неудачу, поскольку современные войны имеют больше сходства, чем различий с традиционными войнами XIX и XX веков. Вместо исторически новых форм насилия мы сталкиваемся с процессами, которые лишь усиливаются с момента зарождения современной эпохи: кумулятивной бюрократизацией насилия и центробежной идеологизацией. Однако это не значит, что в отношениях между войной и обществом ничего не изменилось. В частности, существенно изменился уровень зависимости общества от технологий и, прежде всего, социальный, геополитический и идеологический контекст, в котором велись последние войны.

Парадигма новых войн

Парадигму новых войн приняли многие влиятельные ученые, являющиеся представителями самых разных научных дисциплин, включая исследования в области безопасности (Snow, 1996; Duffield, 2001), политическую экономию (Collier, 2000; Jung, 2003), международные отношения (Gray, 1997; Keen, 1998), политическую теорию (Munkler, 2004). Все они утверждают, что насильственные конфликты, возникшие в конце XX века, кардинально отличаются от своих предшественников. Основной аргумент заключается в том, что эти новые войны иные по масштабам (являются гражданскими, а не межгосударственными конфликтами), методам и моделям финансирования (больше внешнее, нежели внутреннее), а также характеризуются низкой интенсивностью в сочетании с высоким уровнем жестокости и преднамеренными нападениями на гражданское население. Считается, что эти войны становятся все менее сдерживаемыми и более ожесточенными, что приводит к резкому увеличению числа погибших и перемещенных гражданских лиц. Кроме того, в отличие от «старых войн», новые насильственные конфликты основаны на иной тактике ведения боевых действий (террор и партизанские рейды вместо более привычных масштабных сражений), иной военной стратегии (контроль над населением вместо захвата территорий), вовлекают иных участников (частные армии, преступные группировки и полевые командиры вместо профессиональных солдат или призывников) и в значительной степени децентрализованы. Новые войны также считаются хаотичными, поскольку в них размываются традиционные противопоставления (легального и нелегального, частного и государственного, гражданского и военного, внутреннего и внешнего, локального и глобального).

Несмотря на то что исследования, проведенные в рамках парадигмы новых войн, оказались весьма полезными для выявления некоторых отличительных особенностей гражданских войн 1990-х годов, последующие междисциплинарные эмпирические исследования подвергли серьезным сомнениям многие из сформулированных в рамках данной парадигмы утверждений. Во-первых, несмотря на то, что в последнее время внутригосударственные войны происходили чаще, чем межгосударственные, между этими событиями нет причинно-следственной связи. Помимо того, что некоторые войны начинаются как гражданские, а в случае успеха стороны, претендующей на независимость, быстро переквалифицируются в межгосударственные (от войны за независимость в США до войны на территории Югославии), многие войны к тому же не поддаются однозначному определению, поскольку большинство гражданских войн ведутся при прямой экономической, политической и военной поддержке соседних государств и мировых держав[112]. Типичным примером такого случая является так называемая вторая война в Конго (1998–2003), в которой участвовали восемь африканских государств и более двадцати пяти вооруженных групп. Однако гораздо более разрушительным для парадигмы новых войн является тот документально подтвержденный факт, что с начала 1990-х годов как гражданские, так и межгосударственные войны пошли на спад (Gleditsch и др., 2002; Newman, 2004; Harbom и Wallensteen, 2005; Mack, 2005). Таким образом, для подтверждения декларируемого распространения «новых» войн нет достаточных доказательств.

Во-вторых, нет никаких эмпирических оснований для утверждения, что недавние конфликты являются более жестокими – ни с позиции количества человеческих жертв, ни с точки зрения степени проявляемой жестокости. Как показывают Лацина и Гледич (Lacina и Gleditsch, 2005), в контексте последних войн наблюдается значительное снижение числа погибших в боях. Конфликты, начавшиеся после Второй мировой войны, достигли своего пика в начале 1950-х годов, когда в них ежегодно погибало почти 700 000 человек, в то время как в 1990-х годах и в начале нынешнего столетия редко случались войны, жертвами которых становились более 100 000 человек. Кроме того, соотношение числа погибших среди военных и гражданских лиц в последних конфликтах существенно не изменилось. Исследования Меландера (Melander и др., 2007) и Солленберга (Sollenberg, 2007) ясно показывают, что в большинстве недавних войн, как и в ходе более ранних военных событий, таких как Первая и Вторая мировые войны, соотношение погибших среди