Война и общество - Синиша Малешевич

означает, что можно просто выбирать между различными «гендерными нарративами». Хотя «женственность» и «мужественность» действительно представляют собой социальные конструкты, созданные в определенных исторически и культурно обусловленных условиях, но гендерные роли никогда не создаются произвольно, от случая к случаю. Ведь если бы гендерные идентичности являлись настолько пластичными и нечеткими, то их можно было бы менять по своему усмотрению с относительной легкостью. Тем не менее опыт ранних женщин-воинов, которым приходилось скрывать свой пол ради участия в боевых действиях, свидетельствует не только о том, что им было очень непросто это сделать, и потому большинство из них быстро обнаруживали себя, но и о том, что очень немногие из этих женщин были заинтересованы в изменении своего пола (Hall, 1993). Вместо этого они стремились, прежде всего, к полноценному участию в боевых действиях, и исключительно потому, что патриархальная этика этого не позволяла, были вынуждены принимать мужское обличье. Постэссенциалистский акцент на множественности истинных утверждений и дискурсивном характере гендерных нарративов подкрепляется радикальной релятивистской эпистемологией, которая не желает и не способна выявлять различия между разными «режимами истины» (Malešević, 2004: 152–8). Данный подход, решительно отвергающий аналитическую универсальность, не способен предложить адекватного объяснения гендерной природы войны. Деконструкция гендерных нарративов может дать представление о том, как работают конкретные патриархальные дискурсы, но она не в состоянии предложить внятный ответ на поставленные нами вопросы: почему война является настолько универсально гендерным явлением? И почему женщины практически полностью исключены из боевых действий?

Гендер, социальная организация и идеология

Хотя физические различия между полами регулярно используются для оправдания недопущения женщин к непосредственному участию в боевых действиях, очевидно, что успех в военном деле не имеет ничего общего с физической силой или общими биологическими характеристиками отдельных солдат. Аналогичным образом при том, что патриархальное наследие, первичная социализация и «культурная обусловленность» играют значительную роль в укреплении и воспроизведении гендерного характера войны, ни один из этих факторов не может дать внятного объяснения тому, почему это явление универсально и почему общее снижение гендерного неравенства практически не повлияло на участие женщин в боевых действиях. Несмотря на то, что данный вопрос похож на сложную головоломку, включающую в себя множество различных переменных, в данной главе утверждается, что универсальная гендерная специфика войны обусловлена в основном двумя взаимосвязанными процессами – кумулятивной бюрократизацией и центробежной идеологизацией гендерных ролей.

Война и кумулятивная бюрократизация гендерных ролей

Чтобы понять суть этих двух процессов, необходимо напомнить, что, как утверждалось в главе 4, война является продуктом относительно недавнего исторического развития человечества, возникшим с рождением и расширением цивилизации. Ускоренное структурное развитие этого явления в значительной степени совпадает с динамикой роста государственной власти. На протяжении 99 % всей истории своего существования люди жили небольшими кочевыми группами, которые не имели ни организационной силы, ни возможности, ни интереса или желания участвовать в крупномасштабных насильственных конфликтах, то есть войнах. Что социологически отличало эти кочевые группы, так это их высокоэгалитарный и, по большей части, ненасильственный характер: они обходились без четко определенного лидерства и даже рудиментарных форм социальной стратификации, а также представляли собой гибкие и изменчивые образования, в которых индивиды легко переходили из одной группы в другую (Service, 1978: 11–110; Fry, 2007: 70). Несмотря на то, что в большинстве случаев возраст и пол выступали в качестве маркеров группового разделения, ни один из этих признаков не использовался и не мог быть использован для принуждения к гендерным или возрастным формам доминирования. Как отмечает Фрай (Fry, 2007: 199), «Вопреки предположению, что простые группы охотников-собирателей вели борьбу за обладание женщинами и территорией, такие споры, когда они возникали между членами разных групп, как правило, решались в индивидуальном порядке». Иными словами, до появления оседлых социальных организаций не было ни войн, ни гендерной стратификации. Даже более поздние, более сложные образования, такие как, например, основанные на родстве племена, оставались политически эгалитарными с довольно слабо выраженным лидерством. При этом право на лидерство определялось исключительно достижениями человека, его преданностью интересам племени или способностью перераспределять богатства (например, пищу, скот и т.д.). Кроме этого, лидеры не обладали значительными полномочиями на совершение действий принудительного характера (Service, 1978; De Waal, 2005).

Лишь гораздо позже, с развитием вождеств и первобытных государств, социальный порядок становится заметно и отчетливо иерархичным, с ярко выраженной гендерной сегрегацией и стратификацией. Таким образом, гендерная дискриминация и институционализация гендерного разделения труда шли рука об руку с зарождением и развитием цивилизации. Проще говоря, война и гендерная поляризация, то есть исключение женщин из боевых действий, появляются на исторической сцене одновременно. И хотя трудно, если не невозможно доказать, что одно стало причиной другого, несомненно, такое совместное появление не было случайным. В этом отношении гендерная стратификация не является уникальной, поскольку развитие сложных социальных организаций, таких как вождества, города-государства и первобытные империи, сопровождалось расширением всех форм социальной иерархии: религиозной, политической, военной и экономической. Как показывают Тилли (Tilly, 1985) и Манн (Mann, 1986), процессы построения «социальной клетки» и «политического рэкета» сыграли решающую роль в обеспечении господства централизованной политической власти, при которой индивидуальная мобильность, свобода и автономия оказались обменены на политическую и военную безопасность и относительное экономическое благополучие. Поскольку цивилизация возникла благодаря применению аппаратов насилия, само ее существование по-прежнему зависит от поддержания социальной иерархии. Иными словами, централизованные, крупномасштабные социальные организации не могут функционировать без иерархической структуры и продуманного разделения труда. Для создания и поддержания таких цепочек управления и контроля необходимо иерархически организовать социальные группы в рамках конкретного государства, а также придать обоснование такой организации. Однако, поскольку социальное расслоение – это в значительной степени структурное, а не добровольное явление, оно могло возникнуть (что и произошло) только на основе самоочевидных маркеров: возраста, пола и того, находится ли человек в рабстве или нет.

Поскольку основу вождеств и первобытных государств составляла военная мощь, которая зависела от постоянного притока новобранцев, статус воина неизбежно поднимался по лестнице престижа. Однако стать воином мог далеко не каждый. В связи с тем, что содержание войск обходится дорого, а в некоторые исторические эпохи, такие как бронзовый век, раннее Средневековье (и в наши дни) – чрезвычайно дорого, возникла необходимость в создании масштабных систем обеспечения, в которых использовался труд огромного количества рабов, крестьян, купцов и многих других. Автоматическое исключение женщин из касты воинов возникло не вследствие их предполагаемой слабости или некомпетентности, а в первую очередь из-за уникальной биологической способности: они являются единственным полом, способным зачать, выносить, родить и выкормить новорожденных детей. Таким образом,