Война и общество - Синиша Малешевич

пассивных объектов, «женщин и детей» (Enloe, 1990). Юваль-Дэвис (Yuval-Davis, 1997: 93) формулирует это следующим образом: «Поскольку жертвовать жизнью ради своей страны – это высший долг гражданина, права гражданина зависят от его готовности выполнить этот долг». Приводя примеры успешного участия отдельных женщин-воинов в различных войнах, сторонники правозащитного феминизма подчеркивают, что женщины могут быть такими же успешными солдатами, как и мужчины. Поэтому они считают, что отстранение женщин от призыва или от участия в боевых действиях – не что иное, как дискриминация, направленная на сохранение господства мужчин в армии. Однако отстаивание права женщин на военную службу не эквивалентно поддержке милитаристских ценностей. Вместо этого, как утверждает Энло (Enloe, 2000: 287), присутствие женщин в вооруженных силах «может обеспечить платформу, опираясь на которую феминистки смогут поднять новые вопросы о легитимности санкционированных государством мужских привилегий». Между тем патриархат предполагает не только определенные действия со стороны мужчин, но и ответственность женщин за поддержание как патриархальных структур, так и своей женственности, а также женственности других женщин. Военная организация подразумевает различные формы женского участия и даже находится от него в определенной зависимости, которая в наибольшей степени выражается через то, что Энло называет «милитаризацией материнства». Чтобы обеспечить постоянный приток новых солдат, государственная военная машина «милитаризирует материнство», «концептуализируя женскую утробу как призывной пункт» (Enloe, 2000: 248).

В отличие от этой точки зрения, сторонники дифференцированного феминизма исходят из того, что женщины и мужчины – совершенно разные существа. Хотя они тоже считают патриархат тем, что мешает полноценной реализации женского потенциала, их внимание в меньшей степени сосредоточено на моральном и структурном равенстве двух полов и в большей степени – на преобразовании всего ориентированного на мужчин социального порядка. Они утверждают, что доминирование маскулинизма снижает ценность уникальных женских качеств, таких как более развитые способности к воспитанию, лучшие коммуникативные навыки, склонность к ненасильственному разрешению конфликтов и большая общительность. Гиллиган (Gilligan, 1982) утверждает, что мужчины и женщины придерживаются разных моральных психологических подходов: если мужчины действуют как индивидуалисты, с этой же позиции воспринимают других людей и потому склонны разрешать свои конфликты, отстаивая самодостаточность и «этику справедливости», женщины более общительны и ответственны перед определенными группами и, следовательно, ориентированы на «этику заботы». В этом отношении сторонники дифференцированного феминизма считают мужчин более агрессивными и склонными к войне, чем женщины, и рассматривают войну как мужское изобретение. Как указывает Кокберн (Cockburn, 2007: 244), «патриархат не только укрепляется милитаризмом, но и сам милитаризм нуждается в патриархате». Парадоксально, но в этом смысле дифференциальный феминизм имеет много общего с биологическим и социальным маскулинизмом, поскольку все они интерпретируют войну как мужскую прерогативу. Тем не менее, если маскулинисты считают такое положение вещей нормальным и неизбежным, то дифференциальные феминисты воспринимают его как признак господства патриархата. С их точки зрения, гендерный характер войны и исключение женщин из боевых действий не являются важной проблемой, поскольку они видят в женщинах тех, кто дарит жизнь, а не отнимает ее. Например, Раддик (Ruddick, 1989) рассматривает идею и практику материнства как специфическое женское качество, которое асимметрично противостоит войне и насилию. В этой интерпретации материнство отождествляется с сохранением жизни, воспитанием и миром, что вытекает из различий мужского и женского представлений о морали. Как и Гиллиган, Раддик утверждает, что в то время, как мужчины строят свой мир на основе абстрактных, универсалистских понятий, женщины понимают социальную реальность более партикуляристским образом, отдавая предпочтение конкретным контекстам и конкретным групповым отношениям (например, уникальному женскому сестринству).

Постэссенциалистский феминизм оспаривает ключевые исходные позиции как правозащитного, так и дифференцированного феминизма. Вместо того чтобы рассматривать мужчин и женщин как очень похожие или очень разные телесные сущности, постэссенциалистские феминисты утверждают, что гендер сам по себе является произвольной, нечеткой и условной категорией. Харауэй (Haraway, 1991: 155) утверждает: «В том, чтобы быть “женщиной”, нет ничего такого, что естественным образом связывало бы всех женщин. Не существует даже такого состояния, как “быть женщиной”, которое само по себе является очень сложной категорией, конструируемой в спорных сексуальных научных дискурсах и других социальных практиках. Гендер, раса или социальное сознание – все это относится к достижению, навязанному нам ужасным историческим опытом противоречивых социальных реалий патриархата, колониализма и капитализма». Постэссенциалистские феминисты отвергают понятие единой, истинной реальности, утверждая, что все представления об истине являются фрагментарными, условными и дискурсивными. Таким образом, вместо того чтобы сосредоточиться на объяснении гендерного неравенства или, в частности, отстранения женщин от участия в боевых действиях, постэссенциалисты стремятся к деконструкции всех утверждений об истине. С этой точки зрения такие понятия, как «мужчины» и «женщины», которые обычно трактуются как эссенциалистские, фиксированные и стабильные категории, становятся продуктами специфических дискурсивных практик. Вместо этого феминисты-постэссенциалисты пишут о раздробленных идентичностях, условных и контекстуальных формах фемининности и маскулинности. Важным для них считается не содержание гендерных различий, а структурно и дискурсивно созданные границы между маскулинностью и фемининностью. По их мнению, и «мужчины», и «женщины» способны развивать «феминистские субъективности» (Harding, 1998), но именно конкретные социальные контексты определяют характер и интенсивность дихотомий между мужчинами и женщинами. Войну они чаще всего идентифицируют как то место, где власть и знание сливаются с дискурсами гегемонии, которые укрепляют сингулярные и жесткие гендерные идентичности. Постэссенциалистский анализ уделяет большое внимание использованию языка и тому, как военные дискурсы о мужественности зависят от переинтерпретации женственности и наоборот. Экстремальная социальная ситуация, которую представляет собой война, с ее быстро меняющимися «мета-нарративами» гендера и насилия, выступает в качестве лакмусовой бумажки для выявления очевидной пластичности гендерных ролей. «Так же, как наше внимание привлекают женщины-террористки, наш интерес вызывают… мужчины, отказывающиеся от военной службы по соображениям совести. И те и другие представляют собой исключения из предполагаемого “правила”, определяющего, как мужчины и женщины должны вести себя по отношению к насилию» (Eager, 2008: 20). Чтобы проиллюстрировать свои аргументы о гибкости гендерных ролей в военных условиях, постэссенциалисты выделяют отдельные исторические примеры, связанные с женщинами-воинами, такими как Дебора Сэмпсон, Франциска Сканагатта, Фрэнсис Дэй и Сара Эмма Эдмондс, которые, маскируясь под мужчин, успешно сражались в ходе различных войн (французские революционные войны, Гражданская война в США и т.д.), причем их сослуживцы не догадывались, что они женщины.

Несмотря на столь широкое разнообразие представлений о гендере и войне, все феминистские подходы разделяют понимание того, что отстранение женщин от участия в боевых действиях и ориентация военного опыта исключительно на мужчин имеют глубокие исторические корни в патриархате. Если феминисты, опирающиеся на права, воспринимают такое положение дел как важнейшее препятствие на пути к установлению гендерного равенства, то дифференциальные и постэссенциалистские