Война и общество - Синиша Малешевич

быстро и повсеместно делегитимизируется и санкционируется. Даже если поздняя, или, по выражению Баумана, «текучая», современность представляет собой эпоху выхода за пределы пространственных границ – мнение, которое здесь активно оспаривается, – это не может происходить по упрощенной глобалистской формуле «география становится историей». Такое возможно только тогда, когда территориальный суверенитет становится настолько институционализированным, рутинизированным и само собой разумеющимся, что превращается в неотъемлемое право, которое мало кто осмелится оспорить. Очевидная сакральность государственной территории наглядно проявляется во многих случаях, включая эпизод с Фолклендами, когда Британия немедленно вступила в войну, чтобы не допустить потерю находящихся на другом конце света обезлюдевших островов, войну в Персидском заливе, когда нарушение Ираком суверенитета Кувейта вызвало в мире почти единодушное возмущение, разрушительные чеченские войны, а также до сих пор не разрешенные споры между Россией и Японией из-за Курильских островов, Британией и Испанией из-за Гибралтара, Грецией и Турцией из-за Кипра, а также многих необитаемых скал Эгейского моря. Ни одно государство, демократическое или автократическое, огромное или маленькое, высокотехнологичное или слаборазвитое, вряд ли когда-нибудь с легкостью откажется даже от крошечного участка своей территории. Со времен Средневековья, когда ведение войны являлось исключительной привилегией королей и аристократов, и до середины XIX века, когда русский царь Александр II в 1867 году продал Аляску Соединенным Штатам за 7,2 миллиона долларов (Jensen, 1975), правители могли делить, торговать и уступать территории без особого сопротивления со стороны населения. Сегодня успех двух исторических процессов – кумулятивной бюрократизации насилия и центробежной идеологизации – привел к тому, что подобные сделки стали практически невозможными. Ни социальная организация современного национального государства, ни идеологическая сила национализма, широко распространенного и укоренившегося в общественном устройстве, не допускают территориальных уступок без публичного унижения. И это напрямую подводит нас к вопросу – о предположительном изменении целей современных войн.

Цели современных войн

Сторонники парадигмы новых войн непреклонны в своем убеждении, согласно которому современные войны отличает от предшествующих несомненная трансформация их целей и задач. Новые военные конфликты в большей степени связаны не с идеологией или, в частности, с национализмом, а с идентичностью (Калдор), экономической логикой глобализации (Бауман) или восприятием риска угрозы для западных интересов и норм (Шоу). По их собственным словам, «национальное строительство в сочетании с патриотической мобилизацией перестало быть главным инструментом социальной интеграции и самоутверждения государств» (Bauman, 2002a: 84); «в контексте глобализации идеологические и/или территориальные расколы более ранней эпохи все больше вытесняются возникающим расколом между… космополитизмом, основанным на инклюзивных, универсалистских мультикультурных ценностях, и политикой партикуляристских идентичностей» (Kaldor, 2001: 6); и, наконец, «специфически западное представление позднего модерна» о том, что «война оправдана только как ответ на явную угрозу» (Shaw, 2005: 71–2).

Проведенное Калдор строгое разграничение идентичности и идеологии несостоятельно, поскольку дискурс идентичности почти всегда встроен в риторику конкретной идеологии. Иными словами, претензии на особую или универсальную идентичность, такую как немец, сикх, женщина-полицейский, маори, гей или космополит, основываются на отличительных политических проектах, определяющих, что значит быть конкретным немцем, сикхом, женщиной-полицейским, маори, геем или космополитом. Поскольку никогда не существовало только одного способа отнесения любого индивида к членам определенной группы, ориентированный на идентичность язык коллективной солидарности по своей сути является политическим: находясь в рамках терминов культурной аутентичности, он действует через политические проекты (Brubaker, 2004; Malešević, 2006). Аргумент о том, что, в отличие от идеологии, которая отстаивает системные идеи, идентичность основана только на групповых ярлыках, также не выдерживает критики. Благодаря трудам Барта (Barthes, 1993) и Альтюссера (Althusser, 1994) нам хорошо известно, что идеология лучше всего работает через навешивание или интерпелляцию групповых ярлыков, что позволяет заключать индивидов в определенные «идентичности». Что еще более важно, групповые ярлыки могут иметь общественный резонанс только в том случае, если они рассматриваются как неотъемлемая часть конкретного политического проекта. Несмотря на очевидные различия в содержании нормативных идеологий в разных странах мира, процесс центробежной идеологизации протекает в них одинаково: идеологическое послание распространяется из центра и обратно, принимая и постоянно переформулируя свои ключевые принципы. В этом смысле нет существенной разницы между сегодняшним изображением граждан Ирака как взаимоисключающих шиитов, суннитов и курдов и социалистической риторикой из недавнего прошлого о пролетариате и буржуазии, намертво сцепившихся в бескомпромиссной классовой войне. В обоих случаях групповые ярлыки используются как часть конкретного идеологического проекта, призванного оправдать определенный политический курс, в том числе ведение войны, и мобилизовать народную поддержку. Современные этнические, религиозные и националистические идеологии основаны на системных программах в той же мере, что и «старые» идеологии социализма, либерализма и консерватизма. Нет существенной онтологической разницы между политическими проектами, направленными на реализацию бесклассового общественного устройства и теми, что нацелены на создание этнонационально чистого общества. Иными словами, без идеологии нет идентичности, а без создания значимых групповых ярлыков никакая идеология не сможет успешно мобилизовать полноценную массовую поддержку. В этом отношении цели и риторика новых войн не претерпели существенных изменений, поскольку все они вынуждены опираться на националистические образы для обеспечения необходимой им массовой поддержки. Соответственно, экономическая глобализация не приводит к прекращению исторически продолжающегося процесса центробежной идеологизации.

Проблема в том, что в экономическом представлении Калдор национализм никогда не рассматривается как изначальный генератор социальных действий, но всегда как реальность второго порядка, реакция на какую-то другую, якобы первичную причину, например, глобализацию (Kaldor, 2001: 76, 78–9). Анализируя войну в Боснии 1992–1995 годов как пример воплощения принципов новых войн, она утверждает, что главные ее цели не являлись идеологическими или геополитическими, а были основаны на идентичности – этническая чистка, избавляющая население от «другой идентичности». Такая точка зрения путает средства и цели, поскольку этнические чистки и геноцид редко, если вообще когда-либо, выступают в качестве самоцели. Скорее они являются средством реализации определенных идеологических проектов. Этнические чистки в Боснии определенно нельзя считать хаотичной, децентрализованной и спонтанной реакцией местных полевых командиров. Напротив, как ясно показывают последние исследования (Čekić, 1999; Oberschall, 2000; Ron, 2003), это был высокоструктурированный, хорошо организованный, тщательно документированный процесс, который опирался на существовавшие централизованные государственные структуры, от высшего политического и военного руководства Сербии и Хорватии до муниципальных исполнительных комитетов, мэрий, местной полиции, муниципальных организаций территориальной обороны и так называемых кризисных комитетов. Все они выступали в качестве основных инструментов того, что было эвфемистически названо «обменом населением». В боснийском случае, как и в других недавних войнах, преобладали «старые», геополитические, организационные и идеологические мотивы, то есть ключевой целью боевых действий являлся захват определенной части территории для реализации различных политических целей путем создания Великой Сербии и Хорватии. Тот факт, что сложившийся после Второй мировой