Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

руководству, так и по принадлежности участников[1442]. В-третьих, ранее незамеченный мятеж в рядах повстанцев, расколовший повстанческую армию и сторонников повстанцев по этническому признаку, будет особо выделен, поскольку, как будет доказано, это привело к мести, к радикальному изменению характера восстания и в значительной степени объясняет последующую эскалацию насилия со стороны повстанцев.

Признание этого мятежа и немедленных репрессий неизбежно пересматривает давно принятую хронологию движения, которая разделила восстание на две отдельные фазы: с ноября 1780 года по апрель 1781 года, когда Тупак Амару был захвачен повстанческими силами, и с апреля 1781 года по середину 1782 года, дезинтеграционную фазу, в которой восстание распалось, в то время как перуанское и боливийское движения слились в одно большое восстание. Новая хронология делит первую фазу северного восстания на две части, а неудачная осада Куско и последующий мятеж в рядах повстанцев в начале января 1781 года обозначают четкий средний период, в котором характер восстания радикально изменился. Южное движение катаристов почти с самого начала своего существования в январе 1781 года демонстрировало явные признаки карательной кастовой войны – это было отдельное восстание, но признававшее верховный суверенитет нового инки. Такое почтение к авторитету Тупака Амару было неизбежно, поскольку руководство катаристов нуждалось в укреплении собственного хрупкого авторитета, учитывая тысячелетнюю веру своих последователей в реваншистского короля инков, которого они отождествляли с Тупаком Амару. Наконец, в этой главе мы попытаемся определить ответственность за этнически направленное насилие со стороны повстанцев.

Социальные классификации

Расовые или этнические противоречия с самого его начала ставили под угрозу восстание. Четкое понимание сложной социальной стратификации колониального андского общества необходимо, чтобы понять истинную природы нападений, которым подвергались как лоялистские, так и повстанческие силы, а также социальных и культурных целей их кровожадного гнева. Сложные социальные градации империи инков накануне испанского завоевания были подвергнуты дальнейшему разбору с помощью введенных испанских социальных категорий, в широком смысле относящихся к классу, расе и сословию, что сделало некоторые слои доколониальной социальной иерархии анахронизмом и неизмеримо усложнило значение введенных испанских социальных категорий[1443]. Более того, процессы метисации и гибридизации обычаев и практики потребовали создания новых социальных категорий, чтобы выразить реальность таких социальных и культурных нюансов; это привело к созданию сложного расового индекса для калибровки смешения по рождению.

Вероятно, население вице-королевства в течение нескольких десятилетий до восстания медленно увеличивалось. Согласно переписи вице-королевства Перу 1795 года, 58 % населения составляли «индейцы»; в районе Куско этот показатель равнялся 73 %[1444]. Это были заниженные оценки. В конце XVIII века Куско был небольшим городом с населением около 25 000 человек, большинство которого составляли креолы и представители смешанных рас, в основном метисы, имевшие смешанное испанское и индейское происхождение; индейцы в подавляющем большинстве проживали в провинциях. В общей картине южного андского общества накануне восстания можно выделить четыре основные группы. В первую входила испанская и креольская аристократия: графы и маркизы; майораты (mayorazgos), владевшие наследственными поместьями; noblesse du robe дворянство великих военных орденов Сантьяго и Алькантара; мелкое дворянство – идальго и кабальерос. К ним добавлялась инкская знать, с представителями которой креольские аристократы Куско нередко заключали смешаные браки[1445]. Эти представители элиты стояли на вершине этнически разнообразной средней группы, в которой преобладали некреолы.

В городах и крупных поселениях оторванные от корней индейцы и креолы, метисы и представители смешанных каст сливались в зарождающийся пролетариат. Однако жители сельской местности стали как главными жертвами, так и главными исполнителями массовых убийств 1780–1781 годов. В большинстве своем это были крестьяне (campesinos) – коренные жители, метисы и креолы, рассеянные по обширной мозаике неотчуждаемых земель коренных общин, частных мелких владений, гасиенд и эстансий, а также многочисленных небольших городов и хуторов.

Этими сельскими низшими классами управляла сеть касиков (как мужчин, так и женщин), которым помогали алькальды и рехидоры бесчисленных городских и деревенских советов. Многие сельские креолы и метисы жили как в поселениях, так и на мелких наделах. Колониальные переписи почти ничего не говорят о них, но качественные источники свидетельствуют, что их было много. Иногда их идентичность смешивают, и на самом деле они мало чем отличались друг от друга по состоянию и образу жизни.

Важнейшим для аргументации в этой главе является определение понятия «испанский» (español). В современной историографии повстанческого движения часто путают понятия «креольский» и «полуостровной». В местных документах того периода под словом «испанский» подразумеваются креолы, а иногда и метисы; как утверждает один выдающийся чиновник короны, «метис» (mestizo) также был синонимом «испанский» в южных провинциях[1446]. Упоминание об español почти всегда относится к американцам испанского происхождения, но не к полуостровным испанцам[1447]. Нет сомнений в том, что лидер повстанцев намеревался физически уничтожить как полуостровных испанцев (также уничижительно называемых chapetones или pucacuncas), которые были относительно немногочисленны, но непропорционально влиятельны и богаты, так и провинциальных губернаторов (коррехидоров), большинство из которых в любом случае были полуостровитянами. Жертвами повстанцев, однако, в подавляющем большинстве случаев становились креолы и метисы. В дальнейшем креольский язык будет использоваться как синоним испанского.

Оценки смертности

Смертность во время восстания 1780 года остается неясной. По современным оценкам, в перуанских и боливийских повстанческих действиях участвовало около 100 000 коренных жителей (индейцев) и 10 000 креолов. Эта оценка взята из трактата о восстании, написанного в 1784 году пресвитером Рафаэлем Хосе Сахуараура Тито Атаучи, знатным инком, потерявшим близкого родственника от рук повстанцев[1448]. Таким образом, Сахуараура прекрасно понимал интенсивность насилия, но в то же время, возможно, был склонен переоценивать его последствия по причинам как эмоционального, так и риторического характера. Эта картина была оспорена Магнусом Мёрнером, который отметил, что «ограниченные и вторичные последствия войн раннего Нового времени», как правило, были относительно скромными, и обратил внимание на количественные и качественные демографические показатели позднего колониального периода, которые позволяют предположить, что число погибших в 1780–1782 годах также вписывается в эту схему (он подразумевает верхний предел в 10 000 смертей)[1449]. Для подтверждения своего тезиса о низкой смертности Мёрнер использует списки индейцев, но они ipso facto[1450] исключают некоренные группы населения, хотя многие жертвы в сельской местности принадлежали к низшим классам креолов и метисов, что позволяет предположить, что оценка смертности, данная самим Мернером, нуждается в существенном пересмотре в сторону повышения. Большинство историков признают, что смертность в боливийском движении была пропорционально выше, чем в Перу, но в нескольких провинциях восстания Тупака Амару наблюдался аналогичный уровень кровопролития, особенно на территориях вокруг озера Титикака[1451]. Там, именно там,