Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

временам забегали на кабинетный стол сонник Антонихи, календарь Брюса, принадлежащие петербургскому человеку, с надписью его фамилии «Огаркин» на обложке, и Суд царя Соломона, взятый из лакейской, по которому Василий Иваныч вечно гадал Макарихе про жениха, несмотря на то, что Макариха уже лет тридцать, как была замужем за Левушкой-столяром; да и то книги эти оставались здесь не долго, – словом, когда их забывала тут Макариха. Иногда, каким-то чудом, заходил в святилище это и Поль-де-Кок, но и это было слишком ненадолго, потому что его тотчас уносил к себе в кабинет корнет. А впрочем, кроме этого, в кабинете были еще такие бесполезные предметы, которые Василий Иваныч даже вовсе никогда не думал употреблять: например, семена сахарной тыквы и пудовых арбузов, которые лежат вот уже десять лет и никто их не посеял; гуттаперчевая кишка для курения сигар, которых Василий Иваныч не только не курил, а даже и для гостей никогда ни держал; пиявка на окне, будто бы для узнавания погоды, когда барину, лежа на диване, лень взглянуть на барометр; да страшное множество пузырьков с остатками лекарств, смотря на которые, и сам Василий Иваныч не знал, для чего они стоят на окне, однако всегда строго приказывал казачку: «Смотри, у меня пузырьков не разбей». Самые же употребительные предметы для Василия Иваныча были: горшок герани, которую Василий Иваныч каждый день нюхал, и находил, что это первый в свете запах, да еще гитара, на которой Василий Иваныч отхватывал иногда для детей вальс или трепака, по их собственной просьбе, когда Марьи Александровны не было дома. Окна кабинета завешивались белыми шторами на катульках, а иногда просто растопыренным Макарихиным платком, укрепленным вверху двумя вилочками, чтобы было потемнее, или уж прямо закрывались ставнями, будто от солнца, – после чего Макариха, выходя из кабинета, говорила обыкновенно всем таинственно: «барин изволили започивать». Вот и весь кабинет барина, как видите, такой, о котором нельзя даже сказать, чтоб жить тут можно было весело или покойно, а между тем Василий Иваныч никогда и никому не жаловался на неудобства.

За кабинетами следовала столовая, полная мухами и мышами, от устроенного в ней же буфета, и далее ряд так называемых жилых покоев, комнат с обломанною и оббитой кругом мебелью, с ободранными диванами и креслами, хоть бы они были обиты кониной, а не американской клеенкой, – это все равно, потому что они барские, а не людские, – значит драть их дозволяется, точно так же, как обивать и обливать салом печи, отламывать напрочь или выжигать заслоны и вышибать поленом отдушинки. А там, еще далее, детские с своим запахом, девичья с своим запахом, и лакейская с своим запахом и темные под лестницами чуланчики тоже с своим запахом. Все это соединяется темными коридорами, проходами и переходами, хоть без мух и запахов, но с таким сором, пылью, тряпками, кочергами, палками и всякого рода утюгами, утюжками и гладильными досками, что чрез коридоры эти без фонаря и привычки страшно ходить.

К дому этому, как дополнение к главному, принадлежала застольная отдельно, людская отдельно, кухня отдельно, прачечная отдельно, столярная отдельно, баня отдельно, скотная отдельно, и наконец сарай с конюшнями отдельно же от амбаров, погребов и кладовых. Посредине широкого двора красовался известный уж нам и видный даже с нового губернского собора, колодезь с петушком, из которого поили барских скотов. А на обширном барском дворе в течение целой зимы устраивались ледяные горы для забавы барских детей и дворовых ребятишек, где рвались и сапожнишки, и тулупишки, и даже штанишки, когда они прокатывались с этих гор натурой, без салазок. А в течение целого лета на том же дворе сушили страшное множество всякого скарбу и лохмотья, называемого Марфушей «барским добром». Из барского добра для марфушиных детей были более замечательны вот какие вещи: лакированная шляпа с опушенным гребешком, в которую наряжался петербургский человек на пасху и в новый год, когда он делал визиты с Марьей Александровной, да еще фрак дедушки Василия Иваныча, коричневого цвета, с золотыми рубчатыми пуговицами и воротником хомутиной, да дедушкина шуба, до того источенная молью, что мех ее был решительно такой же плешивый, как сам дедушка; да еще дворянский мундир самого Василия Иваныча, который красным своим сукном и золотыми блестками так сверкал на солнышке, что Ваня и Вася решительно не могли утерпеть – подходили к нему близко, с особенным благоговением и вздохом произнося: «Не подходи близко! Это баринов кафтан; увидит – закричит! Видишь, какой!..»

Но Вася не так уже был труслив, как Ванька-скот; Вася подходил поближе, поглаживал воротник пальцем, чтоб рассмотреть его достоинство, и даже рассматривал царский орден – медаль с надписью: «Не нам, не нам, а имени твоему», и после того еще, задумавшись долго, спрашивал себя: «Что же это такое значит: не нам? Кому же?..» А затем, взглянувши на шляпу петербургского человека, думал: «Эх, когда я буду носить такую!» Тем и закончу я описание барского дома. Остается, значит, добавить, что дом Василия Иваныча был один из первых аристократических домов в городе, – так по крайней мере считали себя Марья Александровна и Василий Иваныч: она – по уменью держать этот дом в порядке, по уменью жить и выбирать знакомство; он – по древности своего рода и по коренной русской дворянской фамилии, – фамилии громкой и, кажется, всем уже известной.

В дом Василия Иваныча принимались только те, кто в особенности нравился Марье Александровне. А нравились Марье Александровне только те, кто говорил на иностранных языках, умел отлично танцевать и держал себя порядочно в обществе. Беспорядочного держания перед собою Марья Александровна терпеть не могла. Она даже в собрании потребовала, чтоб вывели одного кавалера, который нечаянно уронил ее любимицу Жужу, то есть не собачку, ее любимицу, а бедную девушку, которую Марья Александровна, из покровительства, иногда вывозила с собой, а дома называла тоже по-домашнему Жужу или Бижу. Душою же этого барского дома был один из постоянных посетителей – Александр Михайлыч Пырсиков, который хоть и весьма плохо говорил по-французски, однако все-таки понимал, что говорили другие, а главное – чрезвычайно угодил Марье Александровне тем, что, делая к ней визиты в застегнутом вицмундире, вставал перед нею, когда она говорит, и отвечал всегда такими любезностями, которые просто всех хозяев приводили в восторг. Корнету он понравился тем, что всегда ездил с ним на охоту, а Василию Иванычу тем, что разрешил наконец ему вопрос о солнышке в первый день мироздания, да еще всегда в такт говорил с ним о житии