Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

малые Афоньки да казачки, все необходимы. Одного, например, пошлет Василий Иваныч к отцу протопопу оттащить Четьи-Минею, другого к отцу благочинному принести Богословие, да пятерых пошлет Марья Александровна разнести и принести со всех сторон новейшие романы, – и без Четьи-Минеи нельзя, и без романов невозможно: послать необходимо, иначе и читать нечего, ночью тоска прядет. А о девках так и говорить нечего: так нужны, как сам корнет, или игла с наперстком для швеи. Три собственно при Марье Александровне: одна принеси платок, подай ридикюль, подставь скамейку, подвинь рабочий ящик; другая – подай стакан воды, приготовь чай да кофей; третья – там сходи и запрети лаять собаки, или просто вели кучеру-бардадыму, похожему на червонного короля, повесить обеих проклятых дворняжек, и Цепляя и Шеверюжку, зачем они всю ночь лают; или – отдай ему приказанье, чтоб он не смел колоть так близко дрова, которые бестолковый Василий Иваныч поставил перед самым окном, и скажи, чтоб он по поленцу носил колоть туда – на задний двор, или совсем не смел бы теперь рубить, потому что Марье Александровне вздремнулось. А боже сохрани, если бы ночной сторож Вавила осмелился жалобно стукнуть в караульную доску, когда дремалось Марье Александровне! Беда!.. И доску отрубали и сжигали, и караульщику доставалось на калачи: не стучи, не пугай барыню. А тут, если не дремлется, так и пойдет катавасия: эта – открой окно, а та – отдушку, а та – форточку, а та – трубу, эта – подвинь кресла к окну, а та – откати их к камину; тут – посмотри, где поддувает снизу, а там ступай – узнай, откуда дует сквозной ветер, так что все три наконец не поспевают служить барыне, и все три, в сильной тревоге, спрашивают по зауголкам: «Да коего черта ей еще нужно?» А так войдут и еще необходимые: три гардеробные горничные – они же швеи, да три на пряже сидят, да три на посылках и побегушках, да три в прачечной, да три среднего возраста на чем-то, да еще для чего-то три маленькие! Так что, когда утром, часу во втором, проснется Марья Александровна да звякнет в колокольчик, – все на своих местах, все на ногах, все явятся к услугам: кто с рукомойником и с тазом, кто с зубочисткой и помадой, кто с полотенцем и гребенкой, кто с гребешком и щеткой, а кто со щеточкой, притираньем, куреньем и проч. и проч., а кто уж с самоварчиком на две чашки, или с кофейником на одну. А там, посмотришь, да посудишь, так необходима и няня нанятая, нарядная, чтоб наблюсти порядок над детской; необходима и Антониха, чтоб наблюсти порядок за самыми няньками и чутко прислушаться: не кричит ли Василий Иваныч-барин к себе Макариху, ушедшую в столярную к мужу.

Весьма необходимы были в барском доме даже самые приживалки: карлица и Степанида Ивановна Шустиха. Карлица была необходима, как хозяйка дома: маленькая, она вечно комочком торчала в гостиной, и принимала, и занимала гостей в то время, когда Марья Александровна не была еще одета, или не выходила в приемную из своего будуара. Карлица вечно раскладывала гранпасьянс, и по временам предсказывала Василию Иванычу, на картах, об интересах бубнового короля: что у него легло на-сердце, кем он занят в эту минуту и какая теперь занята им кралечка. Карлица, как современная летопись, знала до тонкости все городские сплетни, но в сущности не так еще была знаменита, как Шустиха, потому что о карлице в одном только старом соборе говорили: «Знаешь, вот та самая маленькая барынька, которая ставит все большие свечи Митрофанию да Николе-милостивому?» Как видите, в старом соборе не знали даже ее имени! Степанида же Ивановна Шустиха известна была везде: она употреблялась всеми во всех богоугодных делах. Из дому Василия Иваныча она, в родительские, по сочельникам и в страшную субботу, развозила по острогам яйца, сыр, молоко, поросят, гусей и блины на кладбище, причем конечно в сочельник и великую субботу получала и сама поросеночка да гуська с мешочком гороху и крупки: первое для праздника будущего, второе для поста прошедшего. Шустиху во всех приходских церквах величали не иначе, как «игуменьей», а вся нищая-братия называла ее не иначе, как «матушка Степанида Ивановна!». Свечу и просвирку она подносила всегда так тихо, как будто бы говела и постилась перед этим обстоятельством целый месяц, а походка и лицо ее были до такой степени благочестивы, что мне никогда не удавалось встретить с таким лицом и отца благочинного. Только одна уж строгая справедливость требует здесь добавить, что в доме Василия Иваныча, от карлицы и Шустихи запирали на замок – вино и деньги.

К дому Василия Иваныча принадлежали также и еще два человека: мосье Пижон, учитель-француз, и Павел Павлыч, учитель русский. Учитель-француз был только нагл, как француз, но в сущности такая дрянь, что, и проживши в сердце России, в самой матушке-Москве, не выучился даже и ругаться по-русски, не только понятно говорить: за то по части заливания за галстук был так силен, что в будни и в праздник напивался хуже нашего сапожника, и верно оскорбился бы глубоко, если б кто-нибудь осмелился назвать его пьяницей только по-французски. Учитель русский был то, что называют у нас щеголек. Всегда в мундире, но не всегда застегнут на девять чищенных обшлагом пуговиц-аплике́[36], с целью, чтобы показать, как у него там, на цепи из нового жидовского золота, сидят в кармане часы, которые если выворотить, то по одной стукотне слышно, что это действительно часы, а не что-нибудь другое! Часы эти он вечно проверяет по верным часам Василия Иваныча; в классы является из минуты в минуту в срок, точно также, как и выходит из класса. На уроки приходит осенью в летней шинели без подкладки, а зимою в осенней шинели на вате. Всегда очищенный, без пылинки, обточенный и обстриженный с головы так гладко, как трип, Павел Павлыч Павлов любил щегольнуть не только платьем, а даже и манерою, и слогом. Он, например, не чужд того, чтобы пофилософствовать: о законах мироздания, о коловратности человеческой жизни, и о том, что густые чернила, без сахару, очень хороши для крупного письма, а жидкие с сахаром для мелкого; о том, что для начинающих учиться писать не годится бумага скользкая голландская и вредны перья стальные, точно также, как для пишущих мелко не годится бумага серая, суконная, кочкарная, и вредны перья гусиные, а в особенности вареные, и что тупые способности, такие, например, как у Илиньки,