Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

А поэтому и не удивительно, если я скажу, что большую часть счетов в городской книге составлял не барин сам Василий Иваныч и даже не камердинер его Ерофеич, а просто наш маленький и бестолковый Вася. Верны ли были эти счеты, я это предоставляю судить вам самим; но что это было так, – это я сейчас подтвержу.

Дворецкий Павел, желая подготовить сына на свое место, стал понемногу приучать его к хозяйству, и не только прихватывал его уже в свободное время, по праздникам, на базар потыкать пальцем в говядину и узнать, свежа ли она, или полизать какую-нибудь муку, – не горька ли? а еще, возвратившись, всегда почти говорил так:

– Ну-тка, братец, поживее возьми бумажку, да писни счетец барину, пока из головы-то все не выползло… Помнишь, что мы с тобой закупили?

Вася, чувствуя в эту минуту, как он важен для барских счетов, крякал не хуже секретаря, и затем, помочивши нос пера, тотчас бодро выписывал по линейкам:

«Два францыски хлепа восемь копеик! адин пут говяны читыре с палтиной! Симнатцать каришки петрушки 6 коп.! 4 лютских парасенка сорок копеик! Салату на симь капеик, и т. д.».

Словом, также толково и грамотно, как письмо первого его учителя крестного, – поученее только, потому что Вася, как видите, расставил уже знаки препинания; за то так же четко и ясно, как обыкновенно у нас производится письмоводство какого-нибудь дела, начатого в земском или уездном безграмотном суде, или в дурковатой степной ратуше в городе Буль-буль. Разница здесь в том, что дело, как нужное, хранится, между тем как безграмотные свои счеты Вася перебеливал раза по три набело, и потом уже передавал их отцу для представления барину, – словом, как это и всегда делается.

К чести же Василия Иваныча сказать, он никогда не бросал Васиных счетов и даже не затаскивал их, куда не следует. Получивши из рук дворецкого бумагу, он обыкновенно сперва спрашивал: «Это что такое – счет?»

– Точно так-с, – отвечал Павел, крякнув.

– Верен он?

– Точно таки-с, – отвечал дворецкий, кашлянув.

Но здесь должны оговориться и сказать, что все эти покрякивания и покашливания вовсе не имели ничего общего с теми покрякиваниями и покашливаньями, какие употребляются некоторыми при представлении иных счетов. Там першение в горле имеет иногда и очень-таки порядочный смысл, между тем как здесь дворецкий Павел кашлял решительно только оттого, что у него не было еще пока теплых сапог.

Зевнувши раз-другой аппетитно над Васиным счетом, Василий Иваныч обыкновенно начинал свистать. На свист барина, как собачонка, тотчас высовывался из двери казачок.

– Позови-ка мне Мирона.

И за тем барин не успевал еще два раза перекрестить рот, как в кабинете уже являлся камердинер Мирон.

– Ну-тка, Ерофей, закати-ка вот это в шнуровочку, да уж и итожки-то подмахни, сделай милость: рука что-то у меня сегодня зудит – подписать хочется. Садись-ка, сведи все за месяц, а я вот пока к барыне моей схожу – поздороваюсь.

Возвратившись от барыни своей, Василий Иваныч обыкновенно становился за стулом петербургского человека и загибал по-лакейски руки назад. Посмотревши через плечо в свою шнуровую расходную книгу и помотавши головой, как будто рассматривая что-то невиданное и дивное, барин говорил наконец:

– Фю, фю, фю-ю! эх, опять в этот месяц как, братец ты мой, хватили мы с тобой! Ай-ай, много прожито! а куда? Один Господь только ведает… куда! Ну, подай-ка мне вот это перышко.

Петербургский человек вскакивает, обмакивает чистое перышко в чернильницу, и так ловко подсовывает его под руку своего барина, что даже не замарает ему и барских пальчиков.

Василий Иваныч задумывается над книгой, как будто соображая, что бы ему наконец сочинить? И затем, размахавши руку бойко подписывает внизу: «помещик Василий Людоедов».

После этого он еще глубже задумывается над книгой, как будто соображая: логически ли изложена эта мысль? И затем, уже полюбовавшись своей надписью, с сияющим лицом обращается к камердинеру и спрашивает его торжественно: «А что? каково? Ерофей!.. ведь славно подмахнул сегодня? Смотри, – чисто и министерская замашка!..»

Василий Иваныч барин, от радости, что кончил свои месячные счеты, так бросает свое перо на стол, как будто хочет выговорить: «На, знай наших, вот как! Что нам не подмахивать шнуровых наших книг? Подмахивай да показывай этак какому-нибудь неряхе, своему брату-помещику: вот дескать, как чисто ведем мы свои дела!»

С этим я совершенно согласен. Конечно дворянин, я думаю, не купец какой-нибудь Севрюгин, – дворянину стыдно, наконец усчитывать всякую копеечку, да беспрестанно только припоминать, да допрашивать, да придумывать: «Куда закатилась эта лишняя копейка? куда пошло столько-то? да куда вот столько-то?» Это, сознайтесь, господа, так ведь уж и попахивает мелочной лавочкой с постным маслом, – Марья Александровна терпеть не могла постного масла, ну, а Василий Иваныч терпеть не мог проверять своих счетов.

Гораздо легче, когда староста Федосий привезет с поклонами оброки. Ну, подавай сюда старосту; подавай сюда оброки; подавай, что у тебя есть там хорошенького. А тут уж разве долго разложить их на том же столе, или на шнуровой книге, для соображения.

Василий Иваныч так и делывал. Вызвавши старосту из людской в свой барский кабинет, он принимал от него, как беремя дров[40], пуки наших толстых, рваных ассигнаций, взвешивая их на руке, словно фунт говядины; и затем уж принимался старосту благодарить.

– Ай да Глахтионыч, умница! спасибо тебе любезный друг!

– На здоровье, батюшка.

– Вот это тебе следует за труды, Дорофей наш Глактионович-с!

И добрый Василий Иваныч вытягивает из пачки старосте своему бумажку.

– Спасет-те Христос, отец; ни надыть, – на што?

– Бери, бери, когда дают! Что ты…

И Василий Иваныч трясет перед старостой за ухо рубль серебром.

– Благодарствуй, кормилец!

– Ну, а тут сколько всего?

– Да тут всего-то на все семь тысяч, чай, отец?

– Э! да что ж больно толсто? а? да, в шинельках все, любезные, завернуты. По-зимнему, вишь, потеплее приоделись, знать? – добавил ласково барин, рассматривая обертки на ассигнациях.

– Знамо дело: потеплей, знать, любит: известно – денежки… – И староста усмехнулся.

– А ведь ты, я думаю, Дорофеюшка, и не чуешь, братец, как ты мне удружил? То есть вот до сих пор довольны вашей милостью, – вот как; спасибо! (Барин поклонился старосте.) Главное: вовремя! вот что, братец, любо-дорого. Ярмарочка, значит, теперь подходит, – вот оно и кстати тут, как раз!

– Да я уж, батюшка, так уж и старался все, чтобы к этому самому времюшку уштрафить.

– Золотой вы, Дорофей Глахтионыч, человек-с! вот что-с. Пренизко вам кланяемся-с. – И барин поклонился еще.

– Рады стараться, отец.

– Кстати, кстати, друг, кстати! Везде все денежки, любезный Глахтионыч-с: без денежек ни