Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

что просто ну-ну только!.. смотри на него да ахай! «Имение, говорит, устроил!..» A там, смотришь, строитель-то и пошел запускать лапу-то в барский мешок, и пошел!.. Ну, a черт его поймает, отсюда за двести-то верст! A туда к нему поедешь, так тоже шиш возьмешь: счеты-то у него еще, брат, почище моих написаны, да и верность-то в них немецкая, – значит, поаккуратнее нашей с Ерофеичем. A там глядишь, года через два, и совсем не везет тебе оброков; a как вызовешь его да спросишь: «Что, дескать, колбаса, денег-то не даешь?» – так он тебе по-немецкому и ответит: да дать-то, говорит, нечего; неурожай нынешний год. Ну, a у купца, известное дело, у того на полках неурожая-то не бывает: у того и в будни, и в праздник, и перед праздником – все урожай, все греби денежки. Да и добыть-то их легче: смошенничал он да сорвал с нашего брата помещика за какой-нибудь кусок сыру рублей двести лишних, так ему простительно – он, говорит, на то и родился, чтоб обманывать, он, говорит, купец. A смошенничай, да сорви-ка с кого-нибудь двести-то рублей я, – так глядишь, я выйду уж не купец, a подлец! Смотришь, никто после того и знать меня не хочет. «Это, говорит, низко; еще, говорит, помещик называется». A ему так не низко; нет, ему ничего!

Павел Кузьмич опять кашлянул в левую ладонь и скромно про себя подумал: «Эх! барин, барин! не сейчас ли ты со старосты Глахтионыча получил оброки крестьянские, a еще все тебе мало! A ведь целую охапку привез он тебе ассигнаций, я сам их у него видел». И, раздумавши, Павел Кузьмич даже не дакнул на разумную речь барина, и таким остался деревянным столбом, что сам Василий Иваныч это заметил и перестал говорить, думая: «Что не в коня корм тратить? Он таких идей совершенно не понимает. Да и где ему? Он человек тупой, человек необразованный!»

И воцарилось после того в комнате мертвое молчание. И вот только одно живое лицо какого-то покойника-философа насмешливо выглянуло из рамки на мечтающего Василия Иваныча и на деревянного, ничего не мыслящего дворецкого Павла, и как будто хотело сказать им вслух: «Дураки вы оба!», – но все-таки не сказало, потому что это лицо было не живое, a только изображенное на картине, и жило ли оно когда-нибудь на Руси святой, или еще будет жить – это мне неизвестно.

Однако Павел Кузьмич очнулся прежде, и по своей деятельной натуре, желающей чем-нибудь заняться, а не стоять столбом, он еще кашлянул для начатия речи и докладным тоном спросил:

– Еще ничего приказывать не изволите?

– Нет, братец, Павел, еще что-то я хотел тебе приказать, да заболтался вот с тобой, а дело-то так и забыл… что бишь еще-то?.. Вот постой, я полежу, да подумаю.

И опять воцарилось мертвое молчание; помещик Василий Иваныч лег на диван вверх носом, как покойник.

– Ах! да, вот еще что… (И покойник повернул свой нос к дворецкому Павлу.) купи-ка ты мне еще балычка, ради Христа, не забудь – брусочков этак пять-шесть, не больше. Эта рыбка славная, я ее больно-таки полюбливаю временем на закусочке, по утрам.

– Так извольте уж, сударь, на записочку все это проставить, чтобы как-нибудь этак-того… не забыть чего… Память-то уж, сударь, нынче что-то плоховата стала…

– Э-э! растерял верно, брат, – женатый, значит, человек? – заботы… а-а! – И Василий Иваныч изволит пошутить над водяной памятью Павла Кузьмича и даже скажет еще: – Да неужели уж в самом деле и этого не упомнишь?

– Кроме шуток, сударь, не упомню!

– Ну, так ты, брат, верно в печку дул, или на себе прорехи зашивал, да уж и память-то туда же вместе с ними зашил. Отчего же я-то все это помню, а? Значит, моя-то, верно, посвежее будет твоей?

– Да верно так, сударь.

– Ну, нечего делать, придется, верно, опять вставать да записать, если так?..

Василий Иваныч встал и записал. Передавая лоскуток барского приказа, он прибавил:

– Слушай, однако, Павел, вот что: ты возьми, конечно, с собою лошадь, – не на себе же все это тащить! – да и искупи мне все это, как следует по записке, хорошенечко. Слышишь! миндаль, смотри, пробуй. Боже тебя сохрани, если миндаль будет не свежий, – это, брат, кушанье барынино, так смотри у меня, чтобы он был не горек.

– Да горького-то, сударь, тоже ведь для душку не мешает…

– Фу! какой ты, братец Павел, бестолковый: горький – пусть горький, так и бери горький за горький; да сладкий-то чтоб не был горек – вот чего барыня не любит! Слышишь, что ли? Сладкий-то возьми сладким, попробуй, чтоб он был сладким! Понимаешь, что ли, теперь?

– Понимаю, сударь, понимаю; как же уж эвтого не понять?

И Павел все-таки ничего не понял, что хотел ему растолковать его барин.

– Ну, прочее тоже попробуй, смотри. Балыки вот чтоб не пахли ржавчиной.

– В эвтом-то, сударь, не сумлевайтесь. Что касается миндаля, то оно так – как будто мало в руках бывал, – пожалуй, что и ошибешься. Ну, a уж что касательно балыков-то-с, так сам рыбак, теперича – это уж и ошибиться-то грех.

– Ну, да ты мне этого не говори; на грех мастера нет, и с знатоком может случиться: рыбак ведь не балыки ловит, a рыбу – что пустяки толковать? Язык, чтобы язык был во рту, – вот что нужно, больше ничего: a рыбачество тут не поможет.

– Слушаю-с.

– Ну так и слушай же еще, что я тебе скажу… Вот что-с мы теперь вам скажем-с, почтеннейший наш Кузьмич-с Павел, это-с главное-с (и при этом главном Василий Иваныч положил руку на плечо своего дворецкого): я тебя знаю и ты меня знаешь, вот тебе деньги: бери и суй их в карман; да еще вот что: первое – ты их не потеряй, потому что это деньги барские, a второе – ради Христа, не передавай ты лишней моей копейки этим господам, знаешь там – купчишкам. Ну, ну зачем, зачем? – скажи ты мне, Христа ради, – ну, к чему баловать лишним этих козлов-бородачей; ну скажи по совести, ну за что их баловать? – ведь не за что, решительно не за что!.. Это что там на это смотреть, что он распинается перед тобой, да избожится и вкривь и вкось, да искрестится и вдоль и поперек, – все это, братец, вздор, привычка одна, надувательная система – больше ничего! Или это так еще: только, говорит, для праздника и уступаю вам с почтением, а в будни себе дороже – дудки это, все дудки и больше ничего, как