Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

И Павел, совершенно довольный, сам заворотил своего Сивку мордой к кладовой.

Покупки ссыпали в кладовую. Вася и Ваня стояли у дверей: они от мамы точно по духу чуяли, с чем пришел на двор этот воз, и оба словили по горсточке, сильно уверенные в том, что и завтра опять словят.

От возов закусок теперь кстати перейти к хозяйству барыни. Марья Александровна, хотя и была разнеженная и расслабленная барыня модного тона, но все-таки, чтобы какой-нибудь строгий судья в свете не сказал, что Марья Александровна совершенно бесполезная барыня, – для этого она занималась слегка хозяйством. Конечно, великое слово «хозяйство»: оно обхватывает собою всю цельную жизнь женщины, и для этого, как и для всякого великого служения, непременно должно воспитать себя с детства. По-моему, только та из наших барынь и может быть хорошей хозяйкой, которая в свое время научилась верно отличать фунты от пуда и, в свое же время, постигла, как фунты могут заменять нам целые пуды, и как, наоборот, пуды кажутся и идут у нас за фунты. Конечно ничего подобного не звала Марья Александровна, да и знать такие пустяки, по ее аристократическому тону, казалось уже слишком мелочно и ничтожно, – да и к чему конечно? Был же у нее дворецкий Павел, который мог быть и ключницей, и экономкой; была же у нее Марфуша, действительная ключница и экономка, которая могла, пожалуй, быть и дворецким за мужа, и чем хотите. Чего же еще? Достаточно, если Марья Александровна вникнет в хозяйство до того, что велит перед пасхой даже к себе на половину принести в охапках страшенные чашки яиц и, показывая на них розовым пальчиком, скажет: «Эти оставить для господ – для кухни, a эти выкрасить для людей». Достаточно, если Марья Александровна велит привести в девичью десять холстов и посадит с девками своего петербургского человека, чтобы он пометил эти холсты, несмотря на то, что они раза по три уже вымерены и помечены самим приказчиком, и старостой Глахтионычем, и старостихой Феофановной Марьей (таким почетным именем называл ее сам барин Василий Иваныч). Достаточно, если она посидит на балконе и перед ее глазами сварят ей варенье; a она даже попробует его, и узнает, уварилось ли оно. После всего этого конечно еще более – значит – достаточно, если Марья Александровна вникает и в ярмарочные покупки, велит принести их к себе раза по два; осмотрят сперва на вид, свежо ли все закуплено, даже унизится до того, что понюхает, не пахнет ли затхлым, – a потом уж и разрешит самую пробу.

Праздники были для моего Васи те дни, в которые начинались эти пробы барских закусок. Пробы эти шли на целые недели, пока наконец не надоедали всем. Василий Иваныч пробует: сыр просто и с черносливом, икру просто и с черносливом, селедку просто и с черносливом; Марья Александровна пробует свое: миндали, фисташки и пастилы; дети едят досыта коврижки, изюм, чернослив и сайки. А больше всех из этой пробы все-таки достается Васе. Пока еще мама возится в кладовой – он тут уже словит; понесут из кладовой господам напоказ – он опять уже успел словить! Василий Иваныч отщипнет ему чего-нибудь и скажет: «На-ка, брат, попробуй. Не ты ли с отцом закупал?..» A потом еще и изволит прибавить: «Что, верно, солоно, не по вкусу мое-то, небось; ты ведь сластена, маменькин сынок, поди? Ступай-ка, брат, вон лучше к барыне, она тебе даст чего-нибудь этак того… послаще, – там у нее есть». И Вася отправится на половину Марьи Александровны, и так, бестия, расчетливо и ловко станет в коридоре против дверей, что барыне стоит только взглянуть, али позвать кого-нибудь, первый является на глаза Васька. Васька очень твердо знал обычаи своей барыни и вперед уже был уверен в том, что она подзовет его к себе и сунет окусочек со своей тарелки; ей стоит только взглянуть на Ваську, уж – смотришь – дала непременно!.. Дети барские – такие же добрые, как барин и барыня, особливо когда у них всего много – хотя и терпеть не могли Васи, но тоже не утерпят и дадут: кто огрызочек сайки, кто оборвыш пастилы, a кто, пожалуй, и фигу! Все, как дань, несут Васе свои угощения, a Вася пожрет все жертвоприношения. A тут, смотришь, отец толкает где-нибудь в темном уголке, да шепчет: «На-ка, держи, что ли, скорее горсть-то». A тут, смотришь, и мама моргает в девичьей да тоже шепчет: «На, вот, растопырь-ка скорее карман». A там и пошло на целый год Васе угощение. Гости ли приедут: «Подай закуску», – и Вася опять уж словил в то время, как мама идет в кладовую вынимать. Учитель ли Асаф приготовляет селедку и попросит Васю принести луковицу, – смотришь, за услугу, уж сунул ему хвостик селедки. Питерский ли дядюшка ловко разрезывает сыры на тонкие, как карты, ломтики, тоже отворачивает Васе на закуску такой кусочек, который Вася едва и в четверть часа успеет спровадить в брюхо, чтоб не видали; немецкие ли бутерброды приготовляет тятя – и немецких бутербродов сунет своему Васе троечку на съедение!

Сладкая была жизнь у Васи до настоящего времени, и до того уж сытная, что временем даже было приторно и смотреть на это со стороны. Стоит только Васе в дверь показаться из училища, мамынька уже моргает, подзывает и шипит: «Не хочешь ли чего закусить? Вот тут в столе я припасла». И стоит только Васе открыть столовый ящик, как там ожидает его все. Да хотя бы даже и не было тут мамы, так сделайте милость, Вася и без указки ее знал, что в столе его ждет все, что ему хочется, и даже что ему по вкусу. Вкус же Васи, признаться, был самый причудливый и прихотливый. Баловство мамы до того изнежило и избаловало сынка, что он в понедельник, например, любил сладкое, a если бы во вторник мамынька предложила сладкого, он уже терпеть его не мог: пожалуй, швырнет и под стол, – подавай ему горького; точно так же, как в среду он не любил горького, a подавай ему кислого; в четверток – соленого; a там уж и пойдет: кислого с горьким, соленого с кислым, наконец горького с сладким или пресного с соленым, и пр. и пр. Да еще бывали иногда и вот какие женские чудеса с Васей: если бы, например, мамынька не успела подать тотчас, да пошла за чем-нибудь,