Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Ширинкин работал на хлебозаводе, о нас тоже не забывал: то принесет буханку хлеба — сам он до того тощий, что стоит ему утянуть живот, и булка хлеба свободно входила под рубаху, под ремень. Раза два, наверное, приносил пирог с повидлом, но без стеснения однажды показал, что сделалось с его брюхом, когда его перехватили на проходной, а перехватывали там странно: женщин и девчонок принимались лапать, щекотать, и которым делалось невтерпеж — со злом извлекали из ухоронки хлеб или пирог, сало или колбасу, а Саше вахтер как изо всей-то силушки давнул кулаком в живот, так и потекла жгучая, сладкая каша по телу и вниз — вахтер долго хохотал Саше вдогонку, как он, оттянув штаны насколько возможно, бежал в угор, к нам, пригоршней выгребая то злосчастное варенье. С тех пор Саша на пироги не зарился, а вот калачи, булки хлеба, а еще лучше муку, приноровился к «операции». Однажды, правда, кум приготовил «для пикировки» специальный холщовый мешок, насыпал в него муки, разровнял, разложил по груди и животу под рубахой, идет по цеху на выход и видит вдали «полундру» — проверяющих, трех или четырех мужиков. Мгновенно обдумал ход и, проходя мимо противопожарной огромной бочки с водой, бульк туда мешок и дальше пошагал, руки в карманы, как ни в чем не бывало! Рассказывал, что жалко было выбрасывать мешок, но все лучше, чем за решетку. А Маша и вообще его утешала, сказала, что мешок не промокнет насквозь, только корочкой возьмется, так Маруся, это я, значит, замочит, мол, в кастрюлю да, отстирав муку с мешка, наведет блинов, посолит, посахарит маленько, то да се — блины лучше наилучших будут!

Как только начало обогревать, Витя мой снова за работу, какой материал есть, тем и занимается, снова носит доски, иногда и по три за раз, из вагонного депо. В артели «Металлист» по старой памяти снабжали гвоздями, Сергей Андреевич стекло сумел выписать и сказал, что рамы скоро будут готовы.

Мы огород копаем, а земля каменистая, копается трудно, а чего уж на ней вырастет — осень покажет…

Витя уже пол настлал, потолочины примеривает, многие сгодились от нашей избушки — от стены до матицы проходят, даже если трупелые концы опилить. Но вот беда: работник-то он один, как говорится, сам себе барин и дурак. Уронит молоток или топор — слезать за ним надо. Работа продвигается медленнее, чем лето подкатывает. Вот уж по дороге, мимо дома, начали выгонять стадо — на первую травку. Мама нашу корову тоже в это стадо гоняет, сдают пастуху и по очереди выносят ему хлеб, молоко, иногда и пару яиц. Пока в гору стадо гонят, не очень разберешь, о чем хозяйки разговаривают: то одна корова отстает, то другая куда свернет. Зато уж когда обратно идут, то непременно проходя мимо нашего дома, притормозят ход и заговорят о хозяине, который тут постройку дома затеял. Одна говорит, мол, знает ли кто, что за новожитель объявился? Пьянчужка, видать, каких свет не видел! То поет, то матерится!..

А им невдомек, что хозяин тот на все руки один, и если все ладится — поет во всю головушку, а если молотком по пальцу стукнет или, того хуже, ножовка или топор упадут, и поднять, подать их некому — самому приходится за ними слезать, — тут уж матерится, как умеет и сколько голосу есть. Вот и выходит: то поет, то матерится. Мама виду не подавала, лишь ниже склоняла голову и уж после рассказывала, как глотала тогда слезы, умолчав о молодом, незадачливом хозяине-строителе — своем зяте, каково ему плотничать без помощников да без денег? Кто его всему этому научил? Рос в сиротстве, в детдоме, потом война, израненный, от нужды усталый… Кому, — говорила она тогда, — про все это скажешь? Кто поможет? Одно утешенье, что молодые, что война кончилась… потихоньку устроятся, станут жить, как смогут, как сумеют.

Саша Ширинкин с Витей — два кума — довольно быстро подвели решетинник под толь — под временную кровлю — и быстро с этим делом управились, прибив полосы толи неширокими деревянными рейками, чтобы ветром не снесло.

Сергей Андреевич, дай ему, Господи, царство небесное, вставил аккуратные рамы, уже застекленные и покрашенные, наличники изнутри и снаружи приколотил — окна как проснулись, а мама сказала: «Как умылись!»

Нашли дядю Гришу, известного в городе печного мастера, а кум Саша к той поре сварил из толстого железа прямоугольный пятиведерный бачок для воды с откидной крышечкой сверху, с медным краником внизу, не достигая два-три пальца до днища. Изладил нам дядя Гриша печку русскую, да такую дивную да аккуратную! Вместо кирпичей на шесток плиту с кружками положил, сбоку вмуровал тот бачок из толстого железа сваренный — и русская ли печка топится, плита ли — в бачке всегда горячая вода! А он, дядя Гриша, еще заставил нас натолочь бутылочного стекла и рассыпать его под кирпичи: дров сожжешь малое беремя, а в печи хоть барана жарь — так под накалялся! С той печкой никакая другая из мною виданных до сих пор в сравнение не идет! Затопил он сам излаженную им же печку, присел, полюбовался, как свод в печи заалел, что дым раза два выбросило, и все — дальше пошел-повалил, куда ему и положено идти.

Принял уже две или три стопки и ласковым, удовлетворенным взглядом обвел залисевшую (запестревшую от тепла) печь, поглядел еще раз, затолкав голову чуть не в самую печь, оглядел свод и заключил:

— Горя знать с печью не станете, помяните мое слово. Конечно, порядились бы и заместо пяти сот дали бы две — я и две взял бы, но на две и сложил, а, не рядясь, выдали положенную сумму — и вам с такой печкой жить и зимовать надежно, и мне не совестно!

Покрасили мы с Машей Ширинкиной окна, косяки, двери, перед этим на два раза пробелив потолки. Разделили заборками — доска к доске — избушку нашу на спаленку, опять же из расчета на две кровати и чтоб половичок ложился на пол между ними; Витя из двух гладеньких, уже крашенных досок, выбрав получше из тех, вагонных, «изобразил» полочку, укрепил укосинкой — один конец в стену упер, другой — в кромку полочки. Получилось замечательно. Теперь уж и стены белые, и печка не пегая, а ровненько выбелена. Когда выкрасили двери и полы, я сколько-то дней с детьми ночевала у наших, а Витя решил спать в чулане — там в