Детки в клетке - Евгения Витальевна Кретова

– Да, я понимаю, – Ирина, кажется, смутилась, – давайте, я соседку позову, если она сейчас с ребенком не гуляет.

Ирина покачала головой: соседка могла оказаться нужной как свидетельница того самого конфликта, о котором только что говорила Ирина Абрамченко.

– Давайте кого-то все-таки поищем…

Ирина отвела взгляд:

– Мне бы не хотелось, чтобы пошли слухи.

– Я думаю, нам важнее найти Ивана, – Чернова настаивала, и Ирина Леонидовна сдалась.

Отойдя к стене, она пропустила Александру к двери, там же ждала, когда та вернулась обратно. Понятыми согласились быть соседка с последнего этажа с подругой. Дамы с готовностью спустились вниз, заверенные Александрой, что дело не займет и получаса.

Чернова направилась в комнату Ивана, под сердцем растекалось темное и вязкое, словно отравленное болото – предвиденье горя этой женщины. Когда будет установлено, что найденный в лесу труп – это Иван, этой женщине придется еще раз все рассказывать, снова проживать этот день, и позволить экспертам копаться в вещах погибшего сына. Но сейчас Александре нужно было что-то, чтобы идентифицировать тело: надежда, что утром они нашли не Ивана, еще оставалась. Во всяком случае, Александра себя в этом убеждала. В протоколе обыска значились личные вещи Ивана, пригодные для идентификации.

В делах, подобных этому, она почти всегда представляла себя на месте этих несчастных, потерянных и убитых горем матерей, которые стеснялись признаваться, что не все знают о своих детях. Которым не удавалось говорить о них в прошедшем времени. Которые не верили, что их чадо совершило ужасное или стало жертвой. Александра знала, что случись такая беда в ее семье, она даже не смогла бы сказать, в какой пижаме спит Пашка. Как и все матери, она надеялась на его благоразумие, хотя прекрасно понимала, что у тринадцатилетних подростков нет такой опции – «благоразумие». И ее самоубеждение вполне походило на ту самую преступную небрежность, из-за которой случается столько бед, когда ты не знал, но должен был знать, не думал, а должен был думать.

Она прошла следом за Ириной в комнату Ивана: простая, она бы даже сказала стандартная комната семнадцатилетнего подростка. Небрежно заправленная кровать, которую мать кинулась торопливо поправлять – Александра остановила ее, попросив ничего не трогать в комнате сына, т. к. «могут быть важные детали». Заваленный бумагами и фантиками стол – странно, что Ирина не убрала это в ожидании сына.

– Иван не разрешает мне ничего трогать в его комнате, – Ирина виновато потупилась, проследив за взглядом Александры.

Та усмехнулась:

– В своей комнате просит не трогать, а из отцовского сейфа что-то взял.

Александра прошла вглубь комнаты, огляделась, запоминая детали. Скомканная футболка на стуле, из приоткрытого шкафа торчит угол спортивной сумки. Запах мужского пота и популярного у молодых парней парфюма. В этой комнате, действительно, не убирались. Вон, даже корзина с бумагами не тронута.

Чернова присела на корточки, аккуратно выдвинула из-под стола мусорную корзину: сверху лежала порванная до состояния мелкой крошки бумага. Вот ее точно стоит сохранить до криминалистов. Александра поднялась:

– Пожалуйста, Ирина Леонидовна, ничего здесь не трогайте. Думаю, это будет важно не только для поиска вашего сына, но и для вашего мужа – важные документы, как я понимаю, не найдены, уверена, служба безопасности захочет все здесь осмотреть.

Она специально не упомянула ФБС, не стала преждевременно пугать. Ирина с готовностью согласилась.

Тогда

Глава 12

Сентябрь прошлого года, за девять месяцев до смерти Ивана

Иван сидел в своей комнате, голова шла кругом – устал сегодня до тошноты. В школе завал, все только и говорят об экзаменах. Хорошо, что у него есть Маша. Он улыбнулся. Потянулся за сотовым, активировал экран и замерла, разглядывая заставку – на ней улыбалась Маша. Длинная челка развевалась на ветру, огни вечерних фонарей отражались в ясных глазах, на губах таяла мягкая улыбка. С Машей ему было тепло, надежно. С Машей он мог свернуть горы, пустить реки вспять и зажечь звезды. Она даже не знала, как много значит для него.

В дверь постучала мать. Иван спрятал сотовый и вытянулся на кровати.

– Ваня, спишь? – мама тихонько отворила дверь и вошла. Он не ответил.

Но мать каким-то чутьем определила, что не спит, прошла в комнату, села на край кровати. Положила ладонь на его запястье. Легонько похлопала.

– Ничего, всё перемелется…

У нее были мягкие, но вечно холодные руки. когда он был совсем пацаном, он любил класть ее ладонь на разгоряченный лоб, чувствуя, как прохлада проникает в него. Сейчас прикосновение оказалось отчужденным и неприятным.

– Что именно перемелется?

Видимо, он это слишком резко сказал. Мать встрепенулась, посмотрела строго, в полумраке комнаты сверкнули ее глаза:

– Не надо говорить со мной в таком тоне. Я хочу тебе помочь. И в жизни, и в конфликте с отцом.

– Я не буду делать так, как он хочет, – отрезал Иван.

Мать снова похлопала его по руке. Иван хотел спрятать руку, но подумал, что мать тогда начнет трепать его по щеке, а это казалось совсем унизительным.

– Ну-ну, прекрати воевать с ветряными мельницами. Тебе никто не запрещает выбрать специальность, которая тебе нравится, но поступать надо. Что за глупости ты сейчас на кухне говорил?

– Что не хочу поступать в ВУЗ сразу по окончании школы, – пробормотал Иван.

– И что ты будешь делать?

– Работать…

– Нет, тебе придется идти в армию, тебе исполнится восемнадцать, – напомнила мать. – Ты готов на год идти в армию?

– Готов…

Иван отвернулся к стене. Ирина Леонидовна видела его сумрачный профиль, плотно сомкнутые губы и непокорную челку, которой он пытался от нее отгородиться. Протянув руку, она сдвинула ее, прошептав:

– А ты уверен, что Маша тебя дождется?

Сказала, и сразу же пожалела об этом – сын подскочил, будто его змея ужалила, сел в кровати.

– Если она тебе не нравится, это не означает, что она дрянь, верно? – Слова выдавливались с трудом, а гнев застилал глаза.

Она слышала, как рвется дыхание сына. Тут же поняла, что зря она так заговорила в таком тоне, так она настроит сына против себя. «Нужно быть осторожнее», – решила, наконец.

– Конечно, нет. Ты влюблен, Иван, но кто тебе сказал, что ради влюбленности нужно ломать свою жизнь? Разве об этом тебя твоя Маша просит? Чтобы ты все время сидел рядом с ее ногой?

– Нет, конечно. Но я мужчина. И ты правильно сказала, скоро мне восемнадцать, я должен заботиться о своей девушке.

Мать не возражала. В темноте шлейф ее духов окутал голову парня, тяжестью опустился на плечи.

– Все верно. А как ты планируешь о ней заботиться, если будешь в армии, а потом вернешься без работы и