Детки в клетке - Евгения Витальевна Кретова

Мать еще раз помешала в кастрюле, закрыла крышку бидона и отправила его в холодильник, пробормотав:

– Ни туда, ни сюда осталось… – и уже громче добавила: – Так нет его сегодня, сегодня же среда, а по средам про моего Мехмедика не показывают.

Она снова весело улыбнулась. Протерев стол, поставила на его середину вазочку с печеньем, масленку, белых хлеб и тонко порезанный сыр.

– Садись уже.

Щелкнул выключатель чайника. Мать сняла с полки любимую кружку Маши – зеленую, с рисунком мультяшного динозаврика, пузатого и улыбчивого, сунула в нее пакетик с заваркой и наполнила кипятком. Она действовала спокойно, размеренно, уверенная в том, что дочь не ускользнет от чаепития.

Маша покосилась на хлеб и сыр – это был шанс съесть бутерброд. И направилась к столу.

– Руки не помыла, – напомнила мать.

И пока она наливала себе глубокую тарелку борща, Маша свернула в ванную, чтобы вымыть руки.

Когда она вернулась к столу, мать уже ела. Смачно прихлебывая, заедая коркой черного хлеба.

Маша, поморщившись, неловко устроилась за столом.

– Приятного аппетита.

Мать отправила в рот разваренный кусок говядины, лукаво прищурилась:

– Зря отказалась. Вкусняцкий борщец.

– Я не голодна, – повторила скорее себе, чем матери, Маша и потянулась за хлебом.

Намазав его маслом, положила два кусочка сыра сверху.

– Сахар в чай положи, – посоветовала мать, разглядывая старания дочери, – а то без глюкозы башка работать не будет, а у тебя одиннадцатый класс. Башка должна работать ого-го…

Какое-то время они молчали: мать уплетала борщ, Маша, уткнувшись носом в кружку, пила чай. Она даже выдохнула с облегчением, решив, что от разговоров сегодня избавлена. Она запивала чаем печенье, ее мысли текли расслабленно в направлении невыполненной домашки и звонка Ивану, как только он освободится. От второго бутерброда девушка отказалась – побоялась, что мать расценит это как голод и заставить съесть этот чертов борщ. Желудок, обманутый сладким чаем и тощеньким лакомством, чуть замолчал.

– Как у тебя дела-то, дочь?

Мать отставила тарелку в сторону, сложила руки перед собой. Она смотрела на Машу внимательно, если бы та не задумалась так глубоко, то вовремя заметила бы интерес, и вопрос не застал бы ее врасплох.

Закашлявшись, Маша отставила кружку. Мать привстала, похлопала ее по спине:

– Ну-ну… Нервная вся. Год только начался, а уже вся на взводе… Рассказывай, как дела, как учеба, что учителя говорят об экзаменах…

Маша пожала плечами: на дежурные вопросы она могла ответить дежурно. Поэтому отозвалась уклончиво:

– Да нормально все.

– «Нормально» – это никак, Машунь. А «никак» в одиннадцатом классе – это плохо. Это опасно, Машунь. Тем более для нас с отцом… – она встала из-за стола, одернула занавеску, впустив в комнату запах дождя. Скрестив руки на груди, она буравила взглядом дочь. – Провалишь экзамены, на бюджет не поступишь, и все… Мы платно не потянем, сама знаешь.

– Знаю…

– Отец и так с рейсов не выходит, черный уже от усталости… А у меня знаешь какая зарплата.

– Я знаю!

Маша не хотела повышать голос, но он сорвался. И теперь звенел под оранжевым абажуром.

– Че ты орешь? – Мать не ругалась, но удивилась.

Маша поторопилась извиниться:

– Прости, – закусив губу, она опустила глаза. – Ты постоянно говоришь, что мы не можем себе позволить… А я… А мне и так страшно…

– Чего тебе страшно?

– Что не поступлю, что придется идти на специальность, от которой воротит, что Ване придется за меня краснеть перед родителями…

Сказав, она поняла, что сболтнула лишнего, сразу замолчала и втянула голову в плечи.

– А с чего это вдруг они должны за тебя краснеть? Ты не уродина, не дура, не наркоманка какая-то… Порядочная девочка. Чего им тебя стыдиться?!

– Мам… – Маша просительно взглянула на мать. Но ту уже было не остановить.

Маргарита Сергеевна вернулась к столу, схватила тарелку, с шумом бросила ее в раковину, так же сгребла вилки, ложки – те со звоном присоединились к тарелке.

Мария вцепилась в ручку ножа, которым только что размазывала масло по ломтику хлеба. Девушка смотрела на побелевшие костяшки тонких, безвольных пальцев, и не видела их, перед глазами темнело. Мутная поволока застилала взгляд, в голове звенел только материнский голос.

– Мне это вообще нравится! – металась та. – Говорила я – не пара он тебе, сопли на кулак устанешь наматывать. Белоручка! Мажор! Сам из себя ничего не представляет, на мамкины и папкины деньги живет, а туда же, кочевряжится еще. И эта, мать его, ему пример…

– Мам…

– … Что они вообще о себе возомнили, кого-то мерить, кого-то оценивать. А оценивалка-то не мала?!

– МАМА! – Маша вскочила и с грохотом отбросила от себя нож. Он подпрыгнул над столешницей, откатился к краю стола.

Мать побледнела.

– Дочь… – сорвалось с пересохших губ, на лбу пролегла сосредоточенная и злая морщинка.

– Никогда. Не говори. О нем. Так.

Маша чеканила слова, мутный взгляд блуждал по материнскому лицу, а в сердце ворочалась ледяная змея: она осталась одна, совсем одна, если бы они ее любили, они бы никогда не сказали так. Они – это мать с отцом. И хоть отца сейчас не было на тесной кухоньке, он незримо присутствовала во всем. Он заочно соглашался со всем, что решила в его отсутствие Маргарита. От того так отчаянно холодно стало Маше. Ее колотило.

– Он работает. Он все решит… мы будем вместе, поняли? – она так и говорила с матерью, обращаясь к ней, как к обоим родителям. – Мы любим друг друга, слышите?

Развернулась, бросилась вон.

– Мария!

Маша резко остановилась, обернулась – теперь она отчетливо видела ее растерянное и какое-то жалкое лицо, от того еще более ненавистное:

– Вы его не знаете, и говорить о нем гадости – это подло!

– Машенька, – мать, сложив руки на груди, шагнула к дочери. – Давай поговорим… Это все от нервов, что ты сейчас сказала… Ты вцепилась в этого парня, думая, что вытянула счастливый билетик во взрослую жизнь. Ты идеализируешь его, это нормально в твоем возрасте… Но он же унижает тебя своими указаниями, что делать, что не делать.

Девушка отшатнулась.

– Ненавижу!

Слезы, будто линзы, отражали исказившееся лицо матери. Что-то, похожее на сожаление, шевельнулось под сердцем, но тут же было придавлено более тяжелым – злостью.

– Не лезь в мою жизнь, слышишь?

Развернувшись, Мария выскочила из кухни, бросилась в свою комнату, с грохотом захлопнула за собой дверь и рухнула на кровать. На губах осели невысказанные слова – про Ваню, какой он хороший и как ото всех защищает и ничего-ничего для нее не жалеет, как хорошо им вместе, как мама все неправильно понимает. В груди стало тесно.

Ей нужно что-то делать. Но что? Это жуткое, беспомощное состояние зависимости. Уйти? Заявят в полицию, вернут, еще и на учет поставят. А это