Детки в клетке - Евгения Витальевна Кретова

мать снимает с неопрятной тарелки котлету и сует в пластиковый короб с крышкой, как сливает с тарелок в белый эмалированный бидон с побитыми краями недоеденный борщ, как собирает дешевые серые макароны, чтобы не готовить дома и не тратиться на еду. Отца это устраивало. А Маша… Маша предпочитала поесть в школьной столовой, чтобы прикинуться сытой, и отказаться от ужина, ссылаясь на новомодное интервальное голодание, чем увидеть эти котлеты и макароны, или гречку с подливой, или что там еще подавали в больнице накануне, на собственной тарелке.

– Не выделывайся, – говорил отец. – Не миллионеры. Это твой Ванька может себе позволить разносолы.

И далее начинался извечный спор о том, что позволено «богатеньким», а что «нормальным» трудягам.

Все осложнялось тем, что сегодня они писали контрольную, и пообедать в школе Маша не смогла – к моменту, когда она пришла в столовую, суп и второе уже закончились, остались лишь недосоленные салаты и приторно сладкий, разбавленный до прозрачности, чай. Поэтому сейчас, когда Маша стояла посреди детской площадки, у нее сводило живот.

«Может, к Ване напроситься? – подумала, но тут же вспомнила, что парень сегодня на курсах, а мать Ивана Машу не жаловала. Да и как можно к совершенно чужому человеку ввалиться в дом и напроситься на обед?

– Никак, – девушка закусила губу.

Над головой собирались тучи – темные, беременные крепким осенним дождем, так что оставаться на улице было совсем глупо. Маша еще раз вздохнула и шагнула в сторону подъезда.

– Ты къясивая…

Маша оглянулась – на нее пялилась девчонка лет четырех в розовом свитере, она бросила лопатку и формочки, из которых строила зоопарк, и смотрела на старшеклассницу.

Маша оправила юбку, перехватила школьную сумку. Пожав плечами, улыбнулась:

– Обыкновенная… – она подняла глаза к небу. На душе стало теплее. – Скоро дождь начнется, лучше собирай формочки.

– А и ладно, – девчонка отмахнулась. – Мама собе-ёт…

– Да… мама соберет, – отозвалась девушка.

Нужно все-таки идти: сейчас у матери закончится сериал, а значит, она еще и с расспросами полезет, а это Маша не любила еще больше, чем ворованный борщ.

Решительно поправив сумку, она направилась к подъезду. Где-то вдалеке прогрохотал гром. Раскатистое эхо оторвалось от туч, помчалось по пологим крышам и ударило Машу в спину, та едва успела отгородиться от непогоды железной дверью подъезда. Шумно выдохнула.

Еще более старый, чем фасад, подъезд, с облупившейся краской и исписанными маркером стенами. В нем пахло плесенью и сырой штукатуркой, и этот въедливый запах не перебить ни запахом жареных котлет, ни куревом. Все запахи вплетались в эту унылую гамму и будто теряли свои собственные краски, становясь тенью увядающего «вчера».

«Вчера» – это потому, что когда-то этот дом был одним из лучших в районе, самым благоустроенным, с «приличными» жильцами. Когда-то – Маша смутно помнила то время – здесь стояли искусственные цветы в вазонах, а на втором этаже тумбочка, на которой соседи оставляли прочитанные, ненужные книги. Сегодня это назвали бы модным словом буккроссинг и написали об этом заметку в газете. Сейчас здесь все так обветшало, включая соседей, что никто и не думал облагораживать подъезд.

Маша медленно поднималась на свой этаж, прислушиваясь к голосам из-за дверей: тетя Нина громко ругалась по телефону, Светлана Ивановна слушала телевизор – опять, наверное, потеряла слуховой аппарат. За дверью Денисовых плакал ребенок.

Девушка постояла перед собственной дверью – идеально чистой среди общей неприглядности, осторожно, чтобы не скрипнула слишком громко, толкнула ее. Та подалась, пропуская в душное тепло коридора. Старенький платяной шкаф с потрескавшимся зеркалом, низкая люстра с пожелтевшими от времени пластиковыми подвесками, простенький самодельный коврик, плетенный из старых отцовских носков и Машиных детских колготок. Дом, милый дом.

Маша притворила за собой дверь, стянув кроссовки, прошла дальше по коридору. Сумка, съехавшая с плеча, беспомощно волочилась по полу.

– О, Машуня пришла!

Сердце девушки сжалось и будто покрылось лягушачьей слизью: она опоздала, мать закончила смотреть свой сериал. Войдя в кухню, девушка покосилась через приоткрытые двери гостиной на включенный на беззвучный режим телевизор, пустую тарелку на журнальном столике и скомканный плед, которым мать укрывала ноги во время просмотра фильма.

– Голодная?

Мать суетилась около плиты. На ней был домашний трикотажный костюм с вытянутой цветастой кофтой и бесформенными бриджами, светлые волосы собраны в «дульку» на затылке. Хоть Маргарита Сергеевна и была поваром, у нее была прекрасная фигура. Стройная и гибкая, она легко могла сойти за студентку, тем более что почти не пользовалась косметикой и имела прекрасную кожу. Бидон с борщом уже стоял посреди стола, рядом с ним лежал испачканный красноватым бульоном половник, а мать как раз ставила кастрюлю на огонь. Не оборачиваясь к дочери, она весело велела6

– Давай, руки мой скорее, пообедаем.

– Я не голодна, – соврала Маша, стараясь не морщиться от запаха разогреваемого обеда. – У Вани пообедала, – соврала еще раз и прикусила губу: желудок жалобно ворочался.

Мать повернулась к дочери.

– Маш, ну я же просила… – в ее голосе было осуждение и какая-то детская в своей наивности обида.

– О чем? Что такого, что пообедала у своего парня?

Мать медленно, будто с неохотой выдохнула. Ее румяное, раскрасневшееся после просмотра сериала лицо, вмиг потемнело и посуровело, вертикальная морщинка разделила лоб, темные брови сомкнулись.

– Маш… – она устало опустилась на табурет, подперла кулаком голову. – Ну что ты… Они и так нас за нищебродов держат, а ты еще, будто сирота, постоянно у них ошиваешься… обедаешь…

– Я не ошиваюсь. Мы заскочили с Ваней за его конспектом, он сегодня на курсах должен быть, и теть-Ира нас накормила…

Маша снова закусила губу и отвела взгляд: матери врать она не любила. Не потому, что совестно или боялась разоблачения, а потому, что мать каким-то образом всегда знала, когда ей врут. Вот и сейчас качнув головой, она встала и, взяв половник, принялась размешивать в кастрюле борщ.

– Чем хоть кормила вас «теть-Ира»? – она с ехидцей передразнила дочь.

– Тоже борщ…

– Ты ж не любишь, как она его готовит?! – мать снова развернулась к ней.

Она вспомнила старое вранье Марии, когда та рассказывала, по какой причине они с Иваном допоздна гуляли. Кажется, тогда Маша впервые соврала маме, сказав, что специально не пошла домой к своему парню, чтобы его мать не беспокоилась и не готовила им обед, ведь она его все равно готовить не умеет.

– А что я могла сделать, – девушка чувствовала, как заливается пунцовой краской, даже уши загорелись от такого немыслимого количества вранья, – неудобно же. Пришлось съесть.

Мать явно не поверила ей, смотрела напряженно. Однако предложила:

– Садись хоть чаю попей.

– А сериал твой закончился? – Маша указала на дверь в гостиную, все еще