Мой полярный дневник - Ким Гымхи

Урок ботаники

– Помните, как называется? – снова поинтересовался доктор Л. через некоторое время.

Пока я размышляла, доктор М. назвал правильный ответ – антарктический луговик. Мы с М. проходили у доктора Л. ботанический ликбез вместе, и, разумеется, М. куда лучше запоминал названия. Он, конечно, утверждал, что плохо разбирается в полярной флоре, но он все-таки был профессиональным биологом, в отличие от меня.

Антарктический луговик, который мы сейчас рассматривали, казался почти мертвым – даже летнее солнце не могло вернуть его к жизни. Все листья полностью засохли. Хотя Антарктиду в основном покрывают лишайники и мхи, здесь все же встречаются два вида цветковых растений. Главные герои этой ледяной флоры – антарктический луговик и колобантус кито.

Антарктический луговик выглядит как обычная газонная трава, а колобантус кито с его сотнями крошечных выростов напоминает соцветия брокколи. Эти два вида растений стремительно распространяются по Антарктиде, и ученые связывают это с глобальным потеплением и сокращением численности тюленей. Меньше вытаптывания – больше фотосинтеза: идеальные условия для выживания.

Мне показалось, что выражение «глобальное потепление» теперь неразрывно связано с Антарктидой. За обеденным столом ученые буднично обсуждали, насколько стремительны и драматичны эти изменения. Я, отчаянно цепляясь за крупицы надежды – пусть она была хрупка, как этот самый колобантус, – ловила каждое их слово. Когда кто-то ронял фразу вроде «Но ведь есть небольшой спад?», я тут же оживлялась: «Правда? Значит, есть хоть какое-то улучшение?» Но исследователи быстро охладили мой пыл, объяснив, что это может быть временным следствием пандемии COVID-19 или просто частью естественных циклов природы.

Но больше всего меня поразил один практический совет: прежде чем покупать дом, проверь, не окажется ли он в зоне затопления из-за подъема уровня моря. Вот ирония – теперь при выборе жилья важно не близко ли метро или есть ли парк рядом, а не окажется ли оно под водой.

– Сейчас, вероятно, кажется, что последствия глобального потепления мы ощутим не скоро, но, как только они станут очевидными, это мгновенно отразится на ценах на жилье. И такое может произойти буквально через несколько лет, – сказал один из ученых.

Именно из-за этого он выбрал для жизни небольшой городок в часе езды от того места, где живу я, – подальше от потенциальных зон затопления.

Доктор Л., осматривая окрестности участка KGL9, заметил, что по сравнению с его прошлым визитом здесь сохранилось больше снега. Снежных участков было меньше, чем ожидалось, поэтому фотографию для отчета делали на фоне айсберга, но тем не менее, по его словам, в этом году пейзажи выглядели гораздо более антарктическими.

Я с тревогой смотрела на покрытые галькой горы и скалы, но даже в этом пейзаже было что-то прекрасное – блестевшие от влаги мхи убеждали, что и антарктическое лето может быть весьма красивым.

Вернувшись на станцию, мы выбросили собранный мусор и пошли проверить прибывшие грузовые ящики. Это были припасы Вектора – в каждом ящике находились снеки, газировка и лапша быстрого приготовления.

– Но здесь ведь тоже полно еды, зачем вы столько привезли? – воскликнула я, разглядывая горы упаковок, которых хватило бы на небольшой магазинчик. Ассортимент лапши впечатлял.

– Но крабовых чипсов-то нет! – возразил Вектор.

Конечно, кому-то без крабовых чипсов и жизнь не мила – прямо как я не могу жить без любимых креветочных. Вскрыв пачку чокопаев, я обнаружила, что шоколад побелел, будто покрывшись плесенью.

– Они испортились? – спросила я, демонстрируя его спутникам.

– Нет, просто пересекли экватор, – объяснил доктор Л.

За месяцы плавания шоколад успел растаять и снова замерзнуть.

На самом деле на станции редко встречались продукты с неистекшим сроком годности. Быстрая логистика возможна разве что в Корее. Здесь же мы привыкли есть все, что привезли, даже если срок истек месяц назад, – «все равно свежее». Проблем не возникало никогда: в Антарктиде все замирает, даже вирусы.

Поднимаясь в жилой корпус, я заметила в дальнем конце коридора незнакомую женщину. Из-за расстояния я не видела ее лица – она распустила длинные волосы, встряхнула их рукой и снова собрала в тугой хвост, после чего исчезла в одном из помещений. Видимо, она прибыла сегодняшним рейсом. Первая мысль, которая пришла мне в голову: какое облегчение – теперь нам будет легче поддерживать порядок. По четвергам в пять вечера проводилась генеральная уборка, и три женщины (включая меня) отвечали за все женские туалеты и душевые. Лишние руки никогда не помешают.

Однако за ужином я узнала, что эта «женщина» на самом деле Андреа – исследователь аэрозолей с длинными, как у хиппи, волосами. Он молился перед едой и делал это поразительно быстро и элегантно. А еще у него в Корее остался грудной ребенок. Мне стало неловко за свое первоначальное предположение.

Во время ужина все делились своими новостями – что Антарктида сегодня показала каждому и что утаила. Слушая эти разговоры, я ловила себя на мысли, что будущее планеты, кажется, целиком зависит именно от тех явлений, которыми занимаются находящиеся здесь ученые. После беседы с физиком, специалистом по атмосфере, думалось, что миром правят кислород и углерод, разговор с морским биологом оставлял впечатление, что истинные хозяева Земли – простейшие и фитопланктон. В тот вечер дискуссия плавно перетекла к вопросу использования искусственного интеллекта при написании научных работ и проведении исследований.

– Раньше мы изучали фотографии растений одну за другой, выявляли взаимосвязи, проводили расчеты и только потом строили модели. Но теперь все единодушно согласились: если «натренировать» ИИ на уже собранном материале, он сможет быстрее прогнозировать и создавать модели, – говорили исследователи.

– А не опасно ли обучать такому машину? – спросила я, проявляя почти луддитский скепсис по отношению к технологиям, свойственный скорее людям XIX века.

– Мне больше нравится старый способ. Не люблю я этот ИИ, – поддержал профессор Хон. Казалось, он предпочитал полагаться на собственные глаза, ноги и голову, сохраняя верность традиционным методам исследований.

– А откуда вы родом, профессор? – поинтересовалась я.

– Я родился и вырос в глухой деревне, – ответил он.

Тут я поняла, почему профессор Хон отличался от других ученых. Он исходил Антарктиду вдоль и поперек со своим круглым складным стулом, вечно пристегнутым к рюкзаку (я сначала приняла его за походный котелок). Добравшись до цели, он пристегивал стул к поясу и таким образом передвигался по местности – выглядело это так, будто он не просто изучал землю, а буквально ощупывал ее. Оказалось, это точно такой же стул, который используют деревенские бабушки при