Идущие стороной - Лев Самойлович Самойлов

сосредоточенно думала, иногда беззвучно шевелила губами. Кравцов ни о чем не спрашивал ее. Он понимал, что сейчас Прониной лучше всего не мешать. Пусть думает, пусть переосмысливает все случившееся, пусть решает сама, как в дальнейшем вести себя на следствии, как жить...

Снова кабинет прокуратуры.

— Давайте продолжим нашу прогулку в прошлое, Татьяна Николаевна, — сказал Кравцов. — Только сейчас уже не выходя из моего кабинета. К сожалению, у нас нет под рукой Уэльсовской машины времени, но попробуем обойтись без нее. Согласны?

Пронина нервно хрустнула пальцами.

— Согласна!

— И будем во всем откровенны?

— Да

— Вот и хорошо! — повеселел следователь. — Слушайте меня внимательно. О происшествии в квартире Рудина вы рассказали правдиво, и мне не в чем вас упрекнуть. О себе, о своем увлечении Рудиным, о душевных переживаниях тоже рассказали. Не все, конечно, но достаточно. Спрашивается, о чем же вы умолчали? А умолчали о многом и, мне думается, о главном. Да, да! Ведь мы же условились быть откровенными. Не обижайтесь, если мои слова покажутся вам резкими. Они не могут быть иными — в ваших же интересах.

Пронина в знак согласия кивнула головой, и Кравцов продолжал:

— Вы культурная, интеллигентная женщина, советский скульптор. Ваши произведения должны волновать, вдохновлять людей, вызывать в их сердцах самые лучшие, самые благородные чувства и устремления. А ваш моральный облик находится в вопиющем противоречии с целями и задачами вашего творчества. Вы опустились, глушите себя алкоголем, много дорогих часов отдаете картам, азартно играете на бегах. Денег не хватает. Не говоря уже о том, что для осмысленного творческого труда времени остается все меньше и меньше... Не хотите ли закурить?

— Спасибо...

— Пожалуйста, и я за компанию. — Кравцов курил мало и разрешал себе подымить лишь в редких случаях. — Предположим, что истории с ножом не произошло. Но что ждало вас впереди, как художника? Сухие, холодные, бездумные ремесленнические поделки, лишенные главного: вдохновения, понимания окружающего вас советского мира, любви к своим современникам. Уверен, что вы скатились бы к лепке безликих, безжизненных фигур с искаженными чертами. Короче, ваши произведения стали бы убогими — идейно и художественно... Но, простите, это уже не моя область, и вы можете со мной не согласиться.

— Отчего же, — тихо отозвалась Пронина. — Когда хирург режет, бывает больно. А знаешь, что так надо... Кажется, вы правы...

— Ваш образ жизни требовал денег, много денег. Причем вам ведь приходилось платить за двоих — за себя и за Рудина. Гонораров явно не хватало. И постепенно вас окружили и заарканили, именно заарканили, темные люди — чужие, несоветские, поклоняющиеся всему заграничному и готовые в своем поклонении и раболепии идти на все: на самые подлые дела.

Слово «подлые» Кравцов произнес подчеркнуто резко. Пронина испуганно и одновременно умоляюще посмотрела на следователя. Ему, кажется, известно больше, чем она думала...

— Этим темным людишкам, — продолжал Кравцов, — нужна была ширма для прикрытия своих неблаговидных дел, именуемых бизнесом. Советский скульптор — чем не ширма! Вы вполне устраивали этих дельцов, и они стали ссужать вас деньгами. Раз, другой... Вы делали долги, а их, как известно, надо платить... Но увы, денег для этого у вас не хватало. А друзья-бизнесмены? Как говорится, дружба — дружбой, а табачок врозь. И они потребовали от вас некоторых услуг, внешне незначительных, невинных. Так или не так?

Смелый ход! В распоряжении Кравцова фактических данных почти не было. Сообщение капитана Стрешнева о встречах Прониной с Джимом и Очкариком. Частые недомолвки и растерянность обвиняемой, когда он при допросах касался «друзей» и попоек. Нежелание Рудина распространяться о том, кто из приятелей навещает его в больнице. Не так уж много! Но, пожалуй, самое главное, что убеждало Андрея Андреевича в правоте и силе его позиции, было поведение самой Прониной.

Да, именно сегодня, во время посещения выставки и ресторана, а позже здесь, в своем кабинете, Кравцов каким-то шестым чувством ощутил, словно прочел на лице, в глазах Прониной, что таить что-то и умалчивать стало выше ее сил.

Испытующе, сдерживая волнение, смотрел он на Татьяну Николаевну и ждал ответа. В эти минуты решался успех его «индикатора». Какова будет реакция?

Несколько минут женщина сидела молча, опустив голову. В се душе происходила борьба. Щеки Татьяны Николаевны покрылись пятнами, пальцы нервно мяли то платок, то папиросу.

— Так как же, — не выдержал Кравцов. — Правильно или нет?

Пронина прикрыла глаза, судорожно проглотила слюну и еле слышно ответила:

— Правильно.

— Теперь, Татьяна Николаевна, как мы с вами договорились, продолжайте вы. Доскажите недосказанное. Все, от начала до конца.

— Да, так, наверное, будет лучше, — задумчиво сказала Пронина. Она переплела пальцы рук и вздохнула.

Больше двух часов подряд, почти без пауз, Пронина, как она выразилась, раскрывала и очищала от грязи все тайники своей души. Да, все происходило именно так, как предполагали Кравцов и капитан Стрешнев. Были и пьяные кутежи, и пари на бегах, и ночные картежные игры. Всюду и везде Пронина следовала за Рудиным, боясь потерять его. Бывали минуты, когда ей хотелось завыть от тоски, от позора, от дикого бреда, окружавшего ее. Она понимала, что проваливается в трясину, разрушает семью, а творчество отходит на задний план. Да и можно ли работу в последние месяцы назвать творчеством! Творчество — это поиски и создание нового, яркого, самобытного. Для этого нужны ясная голова, вдохновение и здоровые, крепкие руки. Да, да, для скульптора, как и для хирурга, руки — важнее любого инструмента. А у нее, посмотрите, руки дрожат, пальцы вспухли... Конечно, появились долги. Очкарик, он верховодил всеми, являлся вроде как главным, был очень щедр и выкладывал любую сумму денег. Верил на слово: «Мы же друзья с вами и с Севкой». Только один раз как-то Очкарик «подбил итог» и предложил дать расписку: «Для памяти и для порядка». Пронина расписку дала, как же иначе!..

— А какие услуги требовали взамен?

— Да почти никаких. Несколько раз просили подержать в мастерской пару чемоданов с вещами, потом какой-то ящичек, очень тяжелый. Два-три раза Сева приходил в мастерскую вместе с Джимом и Очкариком. Я уходила, так хотел Сева. «У нас мужской разговор», — говорил он обычно, выпроваживая меня. Возможно, кто-то еще приходил за время моего отсутствия. Я не знаю...

Андрей Андреевич хотел было уточнить дни, но промолчал и продолжал слушать.

Шли дни, месяцы. Работа не клеилась. Росли долги. Теперь Пронина пила