Идущие стороной - Лев Самойлович Самойлов

— Твой вопрос, Андрюша, настолько же загадочен, насколько...

— Неграмотен?

— Он очень приблизителен...

— Да, в химии я мало разбираюсь, — согласился Андрей Андреевич, — и поэтому тебе, химику, мой вопрос просто непонятен. У меня, видишь ли, возникло одно сравнение и, как ни странно, химического характера. Сейчас поясню. Предположим, у тебя в колбе какое-то вещество, и по ходу работы требуется вызвать в этом веществе реакцию, чтобы проверить или выявить новые качества...

Валя улыбнулась, подошла к мужу.

— Дорогой мой химик, — шутливо сказала она, — смысл твоего вопроса я, кажется, уловила. Объясняю: чтобы вызвать реакцию, мы вводим в изучаемый состав в определенных дозах другой состав, так называемый индикатор. Бывает достаточно одной-двух капель...

— Да, да! — прервал жену Андрей Андреевич. — Вспомнил: именно индикатор! Вот я и должен завтра применить индикатор.

— Ты собираешься заняться химическим анализом?

— Нет, анализом человеческой души и человеческих поступков. Индикатор! Я обязательно найду его!..

***

Воспаленное лицо, нервный тик от губ до бровей, слезящиеся глаза. Татьяна Николаевна Пронина выглядела очень уставшей. На вежливый вопрос Кравцова о самочувствии Пронина ответила, что плохо спала, ее мучает мигрень, жить не хочется, и она просит только об одном: нельзя ли поскорее все закончить и посадить ее в тюрьму. У нее уже не осталось ни сил, ни слез, от самоубийства ее удерживает только мысль о сыне...

Все это Кравцов слышал не один раз, но, как и раньше, дал ей выговориться, предложил папиросу и вскользь, между прочим, заметил:

— А знаете, мне очень понравилась ваша скульптура «Торжество разума».

Пронина вскинула на следователя глаза и удивленно спросила:

— Вы ее видели?

— Конечно! Специально ходил на выставку и долго, очень долго стоял возле вашего творения.

— Почему долго?

— Потому что скульптура вызвала во мне много противоречивых мыслей. И восхищение вашим талантом, и боль за то, что вы этот талант губите так безжалостно и бессмысленно.

Глаза Прониной наполнились слезами. Она понимала, что следователь прав, и его слова жалили ее в самое сердце. О, если бы можно было вернуть прошлое, снова начать жить, творить... Но нет, уже поздно. Все пропало.

— Что ж я могу теперь сделать? — не то спросила, не то подумала она вслух. — Все изломано, исковеркано. Ведь я совершила преступление.

— Да, вы совершили преступление. Но я имею в виду не только случай с Рудиным...

— Боже! — воскликнула Пронина, швыряя недокуренную папиросу в пепельницу. — Что еще мне приписывают? Что, что?

— Успокойтесь, Татьяна Николаевна, никто ничего вам не приписывает. Я понимаю, вам тяжело, трудно. И лучший выход — поверить, что мы хотим не только наказать вас, но и вернуть к семье, к любимому труду. Лично я, например, надеюсь когда-нибудь увидеть на выставке ваши новые работы.

— Вы шутите или успокаиваете меня? Впрочем, это наверное, тоже входит в круг ваших обязанностей.

— Он очень широк, этот круг, Татьяна Николаевна. И карать и помогать. Ненавидеть и любить. Осуждать и воспитывать. Защищать советское общество от преступников и расчищать новые пути в жизнь тем, кто случайно оступился, кто хочет быть нашим, советским человеком...

— Вы думаете, я могу еще на что-то надеяться?

— Безусловно. Но мне нужна ваша помощь.

— Какая?

— Откровенность. Честный, правдивый рассказ.

— Я все вам рассказала.

— Нет, к сожалению, не все.

«Индикатор!» — подумал Кравцов, вспоминая свой вчерашний разговор с женой, и предложил:

— Знаете что, Татьяна Николаевна, давайте совершим небольшую совместную прогулку.

— Не понимаю, о чем вы? — прошептала женщина.

Однако вскоре ей все стало ясно. Они вышли на улицу вдвоем, как добрые, старые знакомые. Город встретил их шумом, смехом, неумолчным гулом непрерывного людского потока. У Прониной закружилась голова, и она крепко оперлась на руку спутника. Машина быстро доставила их к зданию Художественного салона, где недавно побывал Кравцов. Салон был еще закрыт, но по предварительной договоренности их пропустили служебным ходом.

Пустынные залы производили величественное впечатление. Отсутствие посетителей будто раздвинуло стены, сделало еще выше потолки и без того огромных комнат.

Шли молча. Кравцов искоса наблюдал за Прониной и видел, как преобразилась она. Фигура сделалась стройнее, выше, глаза блестели. Пальцы рук находились в непрерывном движении, будто комкали, давили, мяли глину.

«Торжество разума». Чуть прищуренными глазами Пронина оглядывала каждую деталь своей работы. Вот уголки ее губ недовольно дрогнули.

— Не то! — коротко бросила она и отступила на несколько шагов.

Кравцов отошел в сторону и наблюдал. На его глазах преображался человек. Любовь к жизни, к труду, к творчеству вытесняли подавленность, обреченность, безразличие, — все, что до этого, казалось, безраздельно владело обвиняемой.

— Идемте дальше...

Кравцов впервые увидел на лице Прониной слабую улыбку.

Пустой, сумрачный зал ресторана, зашторенные окна которого не пропускали солнечного света, был их второй остановкой. Как изменилась и сникла Татьяна Николаевна, перешагнув порог зала! Знакомое место. Вон там, за угловым столиком, она не раз сидела с Всеволодом и его друзьями. И каждый раз в первые минуты обычно испытывала неловкость. Во-первых, она была старше остальных, а во-вторых, уж чересчур развязно и нагло вели себя собутыльники. Но рядом с ней находился Сева, а это многого стоило. Спешила выпить бокал, другой вина, и сразу все становилось простым и немудреным. Исчезали неловкость, смущение. Сидевшие рядом казались симпатичными парнями и девчонками, с которыми можно говорить глупости, громко смеяться, а потом, закрыв глаза, танцевать с Севой и чувствовать его сильные руки...

— Зачем вы привели меня сюда? — хрипло спросила Пронина, не поворачивая головы.

— Нет, это не я вас сюда привел, — возразил Кравцов. — Вас сюда привели другие. Те, кто загрязнил своим присутствием и это место, предназначенное для отдыха честных советских людей. Ведь вы и ваши друзья приходили сюда не отдохнуть, не послушать музыку, не потанцевать. За тем столиком, — Кравцов показал на угол, — вперемежку с пьянством и непристойными разговорами заключались темные сделки, махинации, шла купля и продажа. И вы знали об этом, Татьяна Николаевна, знали! — твердо и убежденно закончил следователь.

— Уйдемте отсюда, — неожиданно попросила женщина и зябко повела плечами.

Ее состояние было понятно Кравцову. Минуту спустя они уже выходили из полутемного зала.

В пути не разговаривали. Забившись в угол машины, Татьяна Николаевна о чем-то