Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров

крайней мере, внешне выражает уважение и подчинение Временному Правительству; и что ссора с ними вряд ли пойдёт на пользу Временному Правительству, рискующему из-за своего упрямства потерять последний сук, на котором оно ещё может удержаться», признал события на Дону, связанные с мятежом, «тяжёлым и печальным недоразумением, которое было следствием панического состояния умов на Юге».

Керенский заверил, что скоро следствие завершится и официальный документ о непричастности Каледина будет явлен стране. Ближе к концу октября-месяца. Однако в означенный срок, как известно, Александр Фёдорович столкнулся с проблемой куда серьёзнее, и печатание такого документа потеряло и для него, и для Каледина, и для страны, всяческий смысл.

…В этот же приезд Агеев красовался в одной из лож Мариинского театра. Там заседал Совет Российской республики (Предпарламент) – очередная нелепая попытка Керенского создать новый, общенародный орган власти в преддверии Учредительного Собрания.

«Предпарламент, – сообщает нам «Донская летопись»[13], – разделился на бесчисленное количество комиссий, и работа закипела. Произносились речи и особенно яркую речь, вызвавшую бурю аплодисментов, сказал П. М. Агеев…

„Казаки протягивают вам руку, если же она останется висеть в воздухе, то она сожмется в кулак и будет бить в голову“, – в таких словах закончил свою речь Агеев».

Следующее действо государственного уровня – появление Павла Михайловича на Третьем общевойсковом казачьем съезде. Изначально его планировали провести в Петрограде, как первый и второй. Но в столице развил бурную деятельность «Центроказак» под руководством Нагаева, что могло повлиять на съезд тлетворно, поэтому место встречи было решено изменить.

* * *

Киев – мать городов русских. Почему все-таки мать?

…20 октября. Эшелоны с казаками прибывают с разных сторон. Приезжают делегаты от тех, кто держат фронт в Польше, поражают загаром посланцы от частей, воевавших на Персидских землях. И счастливчики приехали – казаки, чьи полки в родные станицы отправлены на переформирование, по ранению отпускники.

Крещатик, перезвон колоколов. Дома и домики, чёрные фонарные столбы, каштаны. Синий Днепр то сияет в солнечных лучах, будто бы улыбаясь, то мрачнеет в вечерних сумерках. Покачиваются на ветру голые ветви садов. На мокром, холодном ветру, что пронизывает до нитки.

Владимир-князь высится на холме. Каменная громадина, крест в руке. Каждый православный друг другу – брат, а здесь – тем более. В древнем-то русском городе… Но точно ли?

Рябит в глазах у горожан от казачьих лампасов разных цветов.

Идут казаки, пропахшие потом и порохом. Ведут коней под уздцы. Поднимают чубатые головы, смотрят на памятник, и он будто бы смотрит на них, отец-старик, не иначе: устали ребятушки, отдохните с дороги…

Идут и не знают, что через неделю выметет их отсюда ветер Истории, и полетят они, как пожухлая листва по мостовым. Бросит их История, сумасбродная мать, а звон и крест так и останутся крестом и звоном.

* * *

Съезд открывают 21 октября, хотя из заявленных 1200 делегатов в Киев приехало около 600.

На первом заседании присутствуют не только делегаты, но и именитые гости: представитель командующего Киевского военного округа полковник Максимов, британский консул Дуглас и председатель Чехословацкого национального совета Масарик.

Максимов ораторствует сдержанно, по-военному. Смысл его речи можно свести к двум предложениям: «Добро пожаловать в Киев» и «Да здравствует воинская дисциплина».

Чуть более многословен сэр Дуглас. Он говорит о том, что в Англии, оказывается, все любят казачество. «Казаки воюют прекрасно, не как другие», – поощрительно произносит консул.

Масарик выступает гораздо эмоциональнее. Он обещает вместе драться за великую Россию во имя независимости всех славянских народов.

«Да здравствуют казаки! – выкрикивает с трибуны профессор. – Да здравствует Россия!»

Съезд отвечает ему чуть ли не лозунгами Бакунина, которые тот провозглашал в начале своего политического пути, в сороковые годы девятнадцатого века.

«Да здравствует великая федерация всех славянских народов! Да здравствует независимая от немцев Чехия!»

«Вместе бороть будемся», – от волнения забывая русский язык, отвечает Масарик.

…В этот же день с подачи организаторов съезда разыгрывается «демократическая» карта.

Объявляются выборы председателя съезда. На пост председателя выдвигают двух кандидатов: Агеева (от тыла) и Назарова (от фронта).

Павел Михайлович рассказывает о своем революционном прошлом, об учебе в Харьковском университете, о работе школьным учителем.

«Я – казак! – подводит итог своей «презентации» Павел Михайлович. – Я – демократ! Я – за самобытность казачества!»

Аплодисменты.

К трибуне выходит Назаров и докладывает, что он – тоже казак и тоже за самобытность и демократию. При этом он фронтовик, прапорщик, сын слесаря. Недавно избран председателем полкового комитета.

«Я – демократ! – грозно восклицает прапорщик. – Я – часть трудового народа! Но я не принадлежу к той демократии, которую возглавляют демагоги…»

Последние слова – явный намек на персону Агеева и его друзей-болтунов из Войскового Правительства. Павел Михайлович ответствует лукавой улыбкой.

Как видим, торжество «самобытно-казачьей демократии» налицо. Никаких кадетов-кандидатов. Никаких монархистов-генералов. Оба кандидата из казаков, за казаков и демократию.

Съезд приступает к голосованию.

Результаты таковы: 321 – за Агеева и 229 – за Назарова.

Под крики «ура» Агеев обращается к делегатам с новой пламенной речью. Он говорит о глубоком демократизме своей платформы, о том, что уважает интересы всех слоев населения, но, несмотря на это, он, Павел Михайлович, – государственник, анархии в России нужно поставить надежный заслон, и казачество создаст новую российскую государственность.

– Отсюда, – господин Агеев вскидывает руки к небесам, – мы крикнем на всю русскую землю: «Собирайтесь, кристаллизируйтесь вокруг казачества! Да здравствует вольное казачество!»

Несмотря на то, что тезисы оратора полны противоречий, точно вещал не один, а двое Павлов Михайловичей, зал вновь наполнятся аплодисментами, а потом и вовсе происходит нечто неожиданное.

На сцену опять выскакивает прапорщик Назаров. Он, совсем недавно презрительно взиравший на «демагога» Агеева решительно меняет свою позицию:

«Являясь представителем значительной части съезда, выставившей мою кандидатуру на пост председателя, я хочу сказать, что в работе съезда не будет деления, как на выборах».

Конкуренты обмениваются тёплыми рукопожатиями, и Назаров громогласно разъясняет их суть:

«Это фронт подает руку тылу! Потому что среди нас, казаков, нет инакомыслящих!»

* * *

С 21 по 25 октября Съезд проходит при закрытых дверях, что гостей принимать не мешает. 22-го, например, заглядывают представители Центральной рады и делегация польских военных.

Больше всех говорят поляки. Точнее – один поляк, прибившийся к военным писатель и поэт-мистик Тадеуш Мициньский заливается соловьём. Стихов он не декламирует, но эмоционален и комплементарен весьма. Казаки у него: и храбрецы, и славные рыцари, и лучшие друзья поляков навек. Самый же близкий брат для него, старика-Тадеуша, – это полковник Дутов, который недавно выступал на Польском военном съезде и сказал о том, что Польша должна быть сильной и независимой.

Атмосфера тщеславия и будто бы единения