Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

с артистом Михаилом Козаковым – у него была концертная программа на стихи Бродского, я подошёл после выступления и спросил, отчего он не читает Мариенгофа, – ведь Козаков его знал, ценил.

«Дядю Толю? – переспросил он очень довольно; было заметно, что о Мариенгофе его спрашивают впервые; и, сделав артистическую „задумчивую“ паузу, пояснил: – Есть такие поэты, которых любишь, но выступать с их стихами не будешь. Дядю Толю очень люблю. Но читать его… Сложно, наверное».

С тех пор я тоже иногда себе позволяю: дядя Толя.

Надеюсь, Мариенгоф не сердится.

Он, по моим ощущениям, был добрый и покладистый дядька. С острым умом, жизнелюбивый, честный в дружбе.

Несколько лет, примерно с 1921-го по 1928-й, Мариенгоф был огромен: как поэт, как друг Есенина, – более того: как лучший друг Есенина, как автор экспериментальной драмы «Заговор дураков», как автор одного великого романа («Циники») и как автор оригинальнейших воспоминаний («Роман без вранья»).

Потом он как-то расхотел быть первым – не спорю, может, время не способствовало. Но ещё дважды по-молодому ретиво вдруг взбирался на прежнюю высоту: выдав перед самой войной бесподобную, полную сил, государственническую драматическую поэму «Шут Балакирев», а после войны – канонические мемуары «Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги». Одно название чего стоит!

Интерес к Мариенгофу в наши дни – постоянный, стойкий, но не массовый.

Между тем, ценители в курсе, что Мариенгоф уникален – другого такого у нас нет. Оскар Уайльд, Д’Аннунцио – родственные ему персонажи. Он мог бы служить Отечеству в качестве одного из самых поразительных эксцентричных брендов – в том ряду, где Маяковский и Марк Шагал, например. У Мариенгофа всё для этого есть. Он очень стильный. Он сам по себе – стиль.

Непонятно только, откуда что взялось. Родившийся в Нижнем Новгороде, проведший в Пензе юность – и при этом мирового уровня денди, эстет, новатор. У нас тут не Рим, не Париж – а Лыкова Дамба и пензенские закоулки. Однако взял и появился.

Именно Мариенгоф научил Есенина не только нескольким модернистским поэтическим приёмам, но и умению одеваться. Тем самым подготовив его за пару лет к вояжу за океан с Айседорой Дункан. В итоге на зарубежных, европейских и американских фото константиновский Серёжа, только за год до встречи с Мариенгофом снявший с себя поддёвку, выглядит лучше любого европейца. Дядя Толя руку приложил, точно говорю.

Мариенгоф не просто был на равных с Есениным, Мейерхольдом и Маяковским, а потом с Шостаковичем и с Германом-самым-старшим – он позволял себе на Пастернака смотреть свысока, и, право слово, в определённый период имел к тому некоторые основания.

Наверное, потом, годы спустя, Мариенгоф перебирал свои книжечки, выходившие одна за другой в двадцатые, или программки спектаклей по его пьесам, шедшим в десятках театров, или афиши многочисленных фильмов по его сценариям, – и гадал: а куда всё это делось?..

И правда: куда всё это делось? То судьба кометой несётся, то висит на бельевой верёвке застиранной тряпкой.

Но я, говорю, дяде Толе завидую.

Например, потому, что у него есть такой исследователь, как Олег Демидов.

Демидов – главный по делу Мариенгофа.

Снисходительный к человеческим слабостям и вместе с тем умеющий разглядеть, оценить души прекрасные порывы, – вот такой Демидов.

И, кстати сказать, щедрый. Когда я работал над своей небольшой книжкой про всё того же дядю Толю – Демидов, работавший со мной одновременно над своим огромным томом, постоянно мне высылал документы, которые раскопал и выкупил. Ему, вообразите, хотелось, чтоб и у меня получилась хорошая книжка! Такого в литературе – просто не бывает! Человек может претендовать на ряд безусловных филологических открытий – и делится с прямым, с позволения сказать, конкурентом.

Хорошего себе исследователя дядя Толя заслужил.

Я бы, смею надеяться, и сам так поступал бы, как Олег Демидов. Ради Мариенгофа же! Но что значит это сослагательное наклонение, когда я только предполагаю, а он – так делал.

И пусть в книге Демидова часто чувствуется, что автор в момент её написания был откровенно молод, местами наивен, местами неровен, – всё равно так, как он, литературу любят только в ранней юности, обливаясь слезами над первым, сжавшим сердце, стихотворением.

Ах, дядя Толя. Как хорошо, что ты был.

Верный ракурс

Владимир Бондаренко: «Иосиф Бродский. Русский поэт»[12]

Самое подкупающее в книге Владимира Бондаренко – то спокойствие, с которым он проделал свою работу.

Можно было ожидать некоторого напора и запала, потому что задача, казалось бы, стоит сложная: рассказать об Иосифе Бродском как о русском национальном поэте. О том самом Бродском, которого по большей части считали сугубым западником, в целом далёким от всякой там русской почвенности, российского империализма и прочей «хтони».

Но книга написана с некоторым даже умиротворением. Интонации Бондаренко лишены какой бы то ни было нарочитой полемичности.

Всё оказалось куда проще – и главным помощником Бондаренко в этой истории выступил сам Бродский.

Удивительно, что никто не задумался всерьёз проделать подобную работу раньше.

Первые сомнения в создавшемся образе поэта могли появиться, ещё когда в конце «нулевых» вышли переводы на русский язык нескольких исследований европейских славистов, где из работы в работу кочевало то обиняками, то прямо выражаемое удивление: Бродский вовсе не то, что мы о нём думали.

Бродский, обескураженно писали западные филологи, консерватор в теме гендерных отношений, его представления чудовищно далеки от новейших европейских тенденций – он откровенный противник феминизма, он воспринимает женскую сексуальную свободу как недоразумение и считает, что место женщины – возле люльки и на кухне. Бродский откровенный ксенофоб и позволяет себе издеваться над отдельными народами и целыми религиями. Бродский – империалист и милитарист. Бродский сплошь и рядом настолько неудобоварим, что вообще неясно, как ему дали Нобелевскую премию.

Нас всё это не удивляет нисколько – но мы ж не европейские слависты, мы нормальные люди.

Тем более, что славистам до сих пор толком не известна важная часть его литературного наследия: например, ряд стихов, написанных в ссылке. Они снова очень многих из них всерьёз огорчат. Потому что в этом цикле Бродский предстаёт как, прошу прощения, безусловный ватник.

Бондаренко не обходит и болезненные для нас, патриотов, моменты его биографии. Подробно рассказывает о нелепом суде над Бродским. Сетует на то, что советское чиновничество повело себя подло и глупо, не разрешив родителям Бродского съездить повидаться к сыну.

Но главные темы, его интересующие, конечно же, лежат в иных плоскостях.

Работая над книгой, Бондаренко нашёл храм, в котором, скорее всего, был крещён Бродский. Выяснил, кто