Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Перед нами своеобразная книга тостов. Незримый Вознесенский слушает и кивает старой головой, чуть перебирая губами. Он был добрый. Он был добрый поэт. Слишком добрый для русского поэта.

Иногда у самого Вирабова случайно получаются стихи: так пропитался темой. Вот пример, почти навскидку. «Заметив Вознесенского на похоронах Нины Искренко, кто-то записал: был тих, удручён, рука на перевязи. Молодые поэты не то что бы злословили, нет. Иронизировали».

Это ж поэзия. Давайте их в четверостишие поместим – и получится почти себе Вознесенский:

Заметив Вознесенского на похоронах Нины Искренко,

кто-то записал: был тих, удручён, рука на перевязи.

Молодые поэты не то что бы злословили, нет.

Иронизировали.

А порой у Вирабова получаются стихи осмысленно. Куда злей, чем Андрей Андреич мог себе позволить.

«…Вот именно, казалось бы, в новейшую эпоху – когда ну столько явится нам г… (залипла буква „г“ на клаве), ну, г-гениальных инсталляций! Когда из всякой книжки, всякого журнала выпрет г… ну, глянцевость обложки! Когда телеканалы разукрасят г… ну, г-гирлянды г… ну, г-гиперсериалов! Кино – о, явит нам чистейшей прелести чистейший г… ну, Г-г-голливуд, почти что! А кучи г… ну, гегелей из интернета? А торжество всемирного г… ну, все поняли, г-гламура? Казалось бы, какие Вознесенские, какие тут „Юноны“?»

Хоть в рамочку и на стенку. Чтоб, когда «владельцев дискурса» поставят в угол к стенке, они почитали и посмеялись. (И потом их отпускать на все четыре стороны, «владеть дискурсом» дальше, – а то мало ли что вы сейчас подумали.)

В своей книге Вирабов несколько раз цитирует Эдуарда Лимонова и несколько раз – Владимира Бондаренко. Ещё – философа Александра Зиновьева.

Я же говорю: наш человек. Не человек круга Вознесенского. Если он остался ещё, этот круг.

Вирабов сделал дело: нарисовал свой круг вокруг Вознесенского, чтоб всякая нечисть не претендовала на русского поэта.

Но давайте я скажу обидное, что ж поделаешь. Иначе нечего было начинать, не свататься ж мы пришли сюда. Тем более что Вирабов, словно заранее зная контрдоводы, всю книгу спорит с невидимым оппонентом. И мы выскажемся, раз так. Обобщённо, и потому несколько пошло, – но сам жанр рецензии диктует такой подход.

Да, Вознесенский был огромный мастер, автор нескольких удивительных, нечеловеческих, ангелами принесённых стихов, великой поэмы «„Юнона“ и „Авось“», великой поэмы «Лонжюмо» (я не иронизирую), ещё мне нравилась его поэма «Рапсодия распада», десяток стихов приводили в восторг, и даже целая книжка была в нашей домашней библиотеке, я её прочёл в каком-нибудь 1981 году, едва научившись читать, – «Взгляд»: прекрасная.

Но как политический человек Вознесенский выглядел чаще всего банально. Мысли его (не наблюдения и жонглёристые мемуары, а «прозрения») были как средняя температура по палате – тёпленькие. Думал он – только стихами, только в рифму (как, в целом, и вся эта – «нас мало, нас, может быть, четверо» – компания).

Но и в стихах его – никаких долгих мыслей нет: декламационность, декларативность, кульбиты, кульбиты, кульбиты, архетипическая архитектура, арматура текстуры, аксиомы самоиска, бесконечная, хотя и привлекательная порой, мутотень – прыжки и нырки, – лишь бы рифмовалось, лишь бы вылупливалось и попискивало по-цыплячьи – «самоиска-самоиска»; шагу не ступи в его книжках – наступишь на какого-нибудь пластмассового цыплёнка с дырочкой в боку, или вообще из дырочек состоящего.

В финале книги Вирабова даются ответы Вознесенского на вопросы студентов (1999 год, огромная жизнь позади: всё, что вынес).

Мечта? «Мечтаю, чтобы люди хотя бы полчаса пожили нормально в нашей стране».

Переделкино застраивают, Андрей Андреевич, какие-то упыри, вы по-прежнему за рынок? «Да, бывают ведь и другие рыночники».

Ну и далее: «Главное, чтоб строчка стояла».

И самое основное: «…когда среди дерьма остаётся потребность в ландыше».

Невыносимо. Ноздрёвская маниловщина какая-то. Лучше б он и эти интервью, что ли, в рифму давал. Хотя бы не запомнилось ничего, как из подавляющего большинства его поздних стихов. Да и ранних тоже.

Читаю Вознесенского время от времени целую жизнь – и только тихие языки светят из собак как из зажигалок, а дальше толком ничего не помню, и представить не могу такую ситуацию, чтоб о чём-то подумал строкой Вознесенского, тем более: помолился ей. Может, конечно, со мной что-то не так, но строчкой Бродского, Станислава Куняева, Юрия Кузнецова, Геннадия Русакова, Бориса Рыжего – меряю шаги и скорость сердца. Не говоря уж о Блоке, Есенине, Гумилёве…

Вознесенский был, признаемся, вполне себе розовый либерал, такой, с платочком на шее, приятный во всех смыслах человек.

Что-то всё время напевал тихонько: был Советский Союз – пел там, был неподцензурный альманах «МетрОполь» – спел с ними, после «МетрОполя» уехал на полюс – воспел полярников, началась Перестройка – воспрянул, воспел её, продолжилось катастройкой – осудил, но в меру.

Самый героический его поступок – то, что он не подписал в 1993 году письмо «Раздавите гадину!».

Больше – ничего алогичного, поперечного, трагического.

Так могло продолжаться бесконечно, как пластинка. Именно поэтому его тексты так легко исполнялись сладкоголосыми дураками: всё необходимое (всё обессмысленное, унифицированное – зато яркое, стрекочущее) там заложено.

И при этом: «человек-эпоха», говорят. Ну, не знаю.

Всякий шестидесятник мечтал про себя, что он как Маяковский, или, на худой случай, как Пастернак, – но жил и думал при этом как игорьсеверянин. Хотя Игорь Северянин был, конечно, приличней и даже последовательней всех их: о Родину сальные руки не вытирал.

Жаль всё-таки, что не дожил Андрей Андреевич «до Крыма».

Знаю одного поэта – такой же большой, как Вознесенский, только из другого города, – который написал цикл стихов, восславляющих возврат Крыма. Но публиковать – отказался; объяснил: не простят, затравят.

(Это в стране-то, где во время воссоединения с Крымом царил, как нам сообщали со всех сторон, «патриотический угар», где «затравили всех либералов».)

А Вознесенский – он опубликовал бы своё про Крым (то, что написал бы, – не сомневаюсь). Но стихи могли б оказаться такие – прочтёшь и не поймёшь: «он за колхозы или против».

«Андрей Андреич, это… вы сами-то за кого?» – «За людей», – ответил бы.

Но могли бы, допускаем, и другие у него получиться стихи, потому что юношеской бойцовской закваски ему всё-таки хватило, чтоб написать в 2004 году стихотворение «Металлолом» – о том, как Украина распродаёт русский флот, и рыдает, глядя на это, адмирал, и у Вознесенского вырывается: прощаем-прощаем весь этот кошмар, «только рано ещё прощать».

Именно. «Рано ещё прощать».

Так что