Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Ответы же на самые трудные вопросы, возникшие в тот день, пока я читал «Зимнюю дорогу», нашлись уже за пределами книги. В интервью Юзефовича.

«Вот по Гегелю, что такое трагедия? – спрашивает он, и сам же отвечает: – Трагедия – это не история с плохим концом, а история борьбы, которую ведут две силы, каждая из которых обладает частью правды, но принимает эту часть за целое».

Вопрос только в том, где же это целое.

Думаю, его порой и не стоит искать; по крайней мере, если ты чем-то занят, большим, чем ты сам.

…И всё-таки я видел добрых ополченцев.

Пусть в меня бросит камень тот, кто узрел – всё целое сразу.

Сууастика на флаге освободителей

Леонид Юзефович: «Поход на Бар-Хото»[17]

Прочитал этот роман за один день. В ночи, глядя остановившимся взглядом на финальный абзац, с трудом отговорил себя от того, чтоб написать отзыв немедленно.

Подумал, что надо успокоиться, собраться. Что завтра с утра ко мне придут какие-то особенные мысли. Что нужно отойти хотя бы на несколько шагов – и обернуться, смирив сердцебиенье.

Проснувшись, я тянул половину дня, смиряя читательское, вернувшее меня в раннюю юность возбуждение, – но без толку.

Не могу сказать, что я, как в детстве, хочу жить в этом романе.

Совсем не хочу.

Но я могу сказать, что роман этот – поселился во мне, и стал, как бывает только с лучшими книгами, частью моей биографии. Как несколько общеизвестных классических повестей Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Лескова, двух Толстых, Леонова, Платонова и Гайдара; как эпос Шолохова; как первые романы Гайто Газданова и последние романы Александра Терехова; как Хемингуэй, Экзюпери и Генри Миллер, как Литтелл и Франзен.

Я всё узнаю в этом романе Юзефовича – хотя ни разу не был в Монголии, где происходят основные его события. И не являюсь специалистом по тому времени, в которое вмонтирован сюжет: 1912–1914 годы.

Всё узнаю, быть может, в силу такой банальной уже истины, что никакого времени – нет, и мы живём, переходя из одного древнего сюжета в другой, всякий раз не в состоянии опознать ту главу Священного Писания, в которой снова оказались.

Как сообщает аннотация, которую я увидел, уже закончив чтение романа, – на самом деле события, описанные в нём, выдуманы.

«Выдуманы, – пожал я плечами, – а жить во мне будут, как самые реальные».

Вкратце, в чём дело: русский офицер, капитан Солодовников, 20 лет спустя вспоминает, как он служил советником в монгольской армии.

(Сразу заметим, что Леонид Юзефович, будучи офицером Советской армии, служил в тех же примерно местах, – но в иные, конечно, времена.)

Монголы, согласно роману, отстаивают свою независимость от Китая, и в какой-то момент решают атаковать пока ещё принадлежащую китайцам крепость Бар-Хото.

Китайцы, как утверждают руководители монгольского войска, отправившегося в поход на Бар-Хото, незаконно занимают места, где проживают тордоуты – смешанный этнос (отцы – китайцы, матери – монголки). Тордоуты, уверены руководители монгольского войска, жаждут освобождения.

Ближайший знакомый Солодовникова, обучавшийся в Европе монгольский офицер Дамдин – идеалист, восторженно воспринимающий освобождение и обновление своего отечества.

«Только великие народы воюют не за выгоду, а за честь», – говорит он, отвечая на скепсис Солодовникова, не вполне уверенного в разумности похода.

Здесь неизбежно возникает смутное ощущение, что, быть может, автор имеет в виду Россию, отправившуюся на освобождение Донбасса и населяющих его «тордоутов», в смысле – дончан.

Одновременно читателя окружают ассоциации иного толка, поначалу не дающие возможности твёрдо определиться: кого всё-таки зашифровал автор под именем «освободителей» и под именем «угнетателей».

К примеру, Дамдин одержим желанием доказать, что учение о Шамбале зародилось не в Тибете, как думают китайцы, а задолго до того у монголов. Свою идею он подтверждает имеющими почти комический эффект лингвистическими находками.

(Можно углядеть здесь намёк на новую киевскую «историческую школу»; хотя, с другой стороны, какому народу эту не свойственно?.. вот даже и русским?.. Впрочем, всё-таки вряд ли: официальная русская историческая школа никогда такой стыдной ерундой не занималась, только фрики. Но ведь есть такие фрики и у нас, что скрывать!)

Солодовников старается не спорить с Дамдином, но с мрачной иронией думает о том, что в основанном «мудрыми мужами счастливом государстве», о котором без устали твердит его монгольский товарищ, поются странные песни: «…пигментные пятна на лице дряхлеющей красавицы, тлен и гной, распад и гниение – излюбленная тема буддийских песнопевцев».

(Здесь неизбежно вспоминаются слова гимна «Ще не вмерла Украина», и вообще одержимая темой смерти украинская мифология; но, с другой стороны, скажут скептики – а как же «Слово о погибели земли русской» и прочие образцы подобного жанра? Скептики неправы, но мы вынуждены учитывать их досадное мнение.)

Да, Юзефович (а если точнее, повествователь – Солодовников) явно не принимает ничьей стороны, прямо сообщая: «Монголы и китайцы всегда ненавидели друг друга, но, пока существовала Поднебесная империя, они как части единого целого признавали над собой нечто такое, что было выше их национальной гордости и взаимных обид. Теперь одно племя стояло против другого – и никакой правды, кроме племенной, не было ни за одним, ни за другим».

Это снимает с автора и героя все подозрения в пристрастности; тем более, что далее, чётко описывая выгоды Российской империи, пытающейся контролировать эти земли, Солодовников (Юзефович) тут же признаётся (и у нас нет оснований им обоим не верить): «Я не империалист». В том смысле, что завоевательные войны, даже при очевидной их выгоде, – категорически не интересуют его.

К середине книги читателя обуревают мучительные догадки: автор явно выставил тайное зеркало, которое отражает обе стороны, и подходящий, чтобы увидеть в романе «Украину», – видит на самом деле себя, но не узнаёт; а подходящий с другой стороны, чтобы увидеть «Россию», попадает в ту же ловушку – и видит себя, уверенный, однако, в том, что разглядел москаля.

Но чем дальше, тем больше зеркало даёт трещины, осыпаясь и являя неприглядную реальность, как она есть.

Дамдин сообщает Солодовникову, что в новой Монголии все народы (буряты, тунгусы, киргизы; но почему-то не «дончане» – в смысле, тордоуты) будут иметь свои автономии.

На этом пункте попытка увязать описанную в романе Монголию, идущую на «освобождение» кровных братьев, с нынешней Россией – становится чу-у-уть сложнее, потому что, как ни посмотри, в России те или иные формы автономий есть у десятков народов. Чего про нынешнюю Украину никак не скажешь. Украина только декларирует это, как Дамдин, – но внутренне боится распада, зная, что её венгры, гуцулы,