История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко

угрозы; объясняют им, как они должны себя вести, и корректируют их педагогические установки; подключают семейное пространство к сети медико-сексуального режима. «Порок» ребенка был не столько мишенью этой борьбы, сколько ее опорой; хотя его можно обозначить как зло, которое требовалось устранить, неразрешимость этой задачи и крайнее упорство в ее решении вопреки очевидной тщетности усилий наводят на мысль о том, что и от самого зла ждут упорства, разрастания до крайних пределов видимого и невидимого, а вовсе не исчезновения навсегда. По всей площади этой своей опоры власть движется вперед, умножает число своих передатчиков и эффектов по мере расширения, подразделения, разветвления ее мишени, которая внедряется в реальность рука об руку с нею самой. На первый взгляд, строится заградительный диспозитив, но на деле вокруг ребенка со всех сторон прокладываются бесчисленные пути проникновения.

2. Следствиями этой погони за периферийными сексуальностями стали инкорпорация извращений и новая спецификация индивидов. Содомия, о которой шла речь в старых кодексах светского и церковного права, объединяла тип запрещенных деяний, совершавший которые был исключительно юридическим субъектом. Гомосексуал XIX века обрел черты персонажа: у него появились прошлое, история, детство, характер, образ жизни, а еще – морфология, отмеченная вызывающими анатомическими особенностями и, возможно, неясной физиологией. Ничто в его совокупном бытии не ускользает от его сексуальности. Она присутствует в нем всюду: угадывается за его поступками, будучи их коварным и неудержимо активным принципом; бесстыдно проступает в его лице и теле как постоянно выдаваемый секрет. Она единосущна ему – не как греховная привычка, а как специфическая природа. Нужно иметь в виду, что гомосексуальность образовала психологическую, психиатрическую, медицинскую категорию в тот момент, когда (ее возникновение можно отнести к 1870 году, дате выхода в свет знаменитой статьи Вестфаля о «противоположных половых ощущениях»[33]) была охарактеризована не как тип половых отношений, а, скорее, как особое качество половой чувствительности, особый способ инверсии в самом себе мужского и женского. Гомосексуальность появилась в качестве одной из фигур сексуальности, когда она была отведена от содомии в сторону некой внутренней андрогинии, душевного гермафродитизма. Содомит был отступником, гомосексуал стал видом.

Как стали видами и все те мелкие извращенцы, которых с усердием энтомологов описывали психиатры XIX века, давая им самые странные наименования: эксгибиционисты Лазега[34], фетишисты Бине[35], зоофилы и зооэрасты Крафт-Эбинга[36], аутомоносексуалисты Роледера[37]; к ним добавятся миксоскопофилы, гинекомасты, пресбиофилы, сексоэстетические инверты и диспареунистки. Эти звучные имена ересей отсылают к природе, которая достаточно забыла о себе, чтобы уклониться от закона, но всё же и достаточно о себе помнит, чтобы продолжать порождать виды даже там, где уже нет никакого порядка. Механика власти, гоняющейся за всей этой пестрой россыпью, пусть и стремится ее искоренить, но не иначе как придавая ей аналитическую, зримую, постоянную реальность: она закладывает ее в тела, подшивает ею поступки, делает ее принципом классификации и понимания, конституирует ее в качестве принципа существования беспорядка и его естественного порядка. Эти бесчисленные отклоняющиеся сексуальности подвергаются исключению? Нет, они подвергаются спецификации: за каждой из них прочно закрепляют ее место. Их рассеивают: насаждают в реальности и инкорпорируют в индивидах.

3. Описываемой форме власти куда больше, чем старым запретам, нужны, чтобы иметь возможность исполняться, постоянные, чуткие, даже любопытные присутствия; она организует сближения; она проводит настойчивые дознания и наблюдения; она требует дискурсивного обмена через расспросы, выпытывающие правду, и откровения, выходящие далеко за рамки предмета интереса. Она предполагает физическую близость к своему объекту и игру острых ощущений. Медикализация половых странностей оказывается здесь и следствием, и орудием. Внедренные в тело, ставшие глубинными особенностями индивида, половые причуды подпадают под особую технологию здоровья и патологии. И наоборот, поскольку они отныне подлежат медицине или медикализации, их – как повреждения, дисфункции или симптомы – начинают искать внутри организма, на его поверхности, среди знаков поведения. Власть, которая таким образом берет сексуальность под свою опеку, считает теперь своим долгом вступить в прямой контакт с телами: она ласкает их пристальным взором, интенсифицирует отдельные их участки, электризует их поверхности, заостряет внимание на их расстройствах. Она заключает сексуальное тело в свои объятия. Вероятно, это усиливает ее действенность и расширяет подконтрольную ей территорию, но вместе с тем заставляет расчувствоваться ее саму и умножает удовольствие. Имеет место двойной эффект: действие власти подстегивает ее; наблюдающий за возбуждением контроль возбуждается сам и заходит всё дальше; пыл признания подогревает любопытство спрашивающего; обнаруженное удовольствие захватывает обступающую его власть. И в то же время настойчивые расспросы всё четче очерчивают для того, кто должен на них отвечать, испытываемые им удовольствия; взгляд оттеняет их; внимание их выделяет и оживляет. Власть работает как механизм призыва: она притягивает к себе странности, за которыми наблюдает, выманивает их из укрытия. Удовольствие изливается на гоняющуюся за ним власть, а власть, выманив удовольствие, закрепляет его на месте. Даже если общая видимая цель медицинского осмотра, психиатрического обследования, педагогического отчета, разных форм семейного контроля – сказать «нет» всем бродячим или непродуктивным сексуальностям, на деле они работают как двухимпульсные механизмы, приводимые в действие удовольствием и властью. С одной стороны, удовольствием исполняющейся власти, которая расспрашивает, наблюдает, выслеживает, подстерегает, обшаривает, прощупывает, извлекает на свет; а с другой – удовольствием, разгорающимся оттого, что ему нужно ускользать, уклоняться от власти, обманывать или запутывать ее. С одной стороны, властью, которая гоняется за удовольствием и сама ему поддается; а с другой – властью, которая утверждается в удовольствии показывать себя, бросать вызов, сопротивляться. Поимка и соблазнение, натиск и взаимное усиление: родители и дети, взрослый и подросток, учитель и ученики, врачи и больные, психиатр и его истерички с извращенцами без конца играют в эту игру с XIX века. Под действием этих призывов и уклонений, этих взаимных подначиваний вокруг сексуальностей и тел пролегли вовсе не закрытые границы, а бесконечные спирали власти и удовольствия.

4. Так сложились диспозитивы сексуального насыщения, характерные для социального пространства и социальных ритуалов XIX века. Часто говорят, что современное общество попыталось замкнуть сексуальность в супружеской паре – гетеросексуальной и по возможности законной. Однако не меньше оснований сказать, что оно если не изобрело, то, по крайней мере, тщательно обустроило и поставило на поток группы с множеством элементов и циркулирующей сексуальностью: распределение точек власти, образующих иерархию или сталкивающихся друг с другом; «преследуемые», то есть одновременно желанные и выслеживаемые, удовольствия; парцеллярные сексуальности, терпимые или одобряемые; сближения, преподносимые как способы надзора и действующие как механизмы интенсификации; индуцирующие контакты. Всё это можно найти в семье или, вернее, в домохозяйстве с его родителями, детьми и в некоторых случаях прислугой. Действительно ли семья XIX века –