История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко

это моногамная супружеская клетка? В какой-то мере – возможно. Но вместе с тем она представляет собой сеть удовольствий-властей, сопряженных через многочисленные точки и вариативные отношения. Разделение взрослых и детей; полярное расположение родительской и детской спален (вошедшее в канон за последнее столетие с ростом строительства демократичного жилья); относительное обособление мальчиков и девочек; строгие правила ухода за младенцами (грудное вскармливание матерью, гигиена); бдительное внимание к детской сексуальности; предполагаемые опасности мастурбации; учет особенностей пубертатного возраста; рекомендации родителям по поводу надзора за детьми; советы, секреты и страхи; важное и в то же время опасное присутствие слуг – всё это делает семью, даже в ее минимальной форме, сложной сетью, насыщенной множественными, фрагментарными и подвижными сексуальностями. Сведение их к супружеским отношениям, пусть в том числе и проецируемым в форме запретного желания на детей, упускает из виду диспозитив, который служит по отношению к этим сексуальностям не столько принципом торможения, сколько механизмом возбуждения и умножения. Другой способ распределения властей и удовольствий представляют рядом с семьей школьные и психиатрические учреждения с их многочисленным составом, с их иерархией, пространственной организацией, системой надзора; но и они очерчивают зоны высокой сексуальной насыщенности с характерными для них местами (классная комната, спальня) и ритуалами (регулярные проверки и осмотры). Здесь тоже ищутся и закрепляются несупружеские, негетеросексуальные, немоногамные формы сексуальности.

«Буржуазное» общество XIX века, остающееся, очевидно, нашим, – это общество цветущего и многоликого извращения. И лицемерие тут ни при чем: ничто в нем так не бросается в глаза, не заявляет о себе так многословно, как извращение, ничто не вызывает такой явный интерес со стороны его дискурсов и институтов. Не стоит думать, будто, решив поставить сексуальности сплошной, слишком строгий заслон, оно невольно навлекло на себя град отклонений или какую-то стойкую патологию полового инстинкта. Дело, скорее, в том, какую власть оно выработало для воздействия на тело и пол. Ни форма закона, ни эффекты запрета этой власти не свойственны. Наоборот, она действует путем размножения необычных сексуальностей. Она не фиксирует границы сексуальности – наоборот, она распространяет ее многообразные формы, следуя за ними по бесконечным линиям проникновения. Она не исключает сексуальность – наоборот, она включает ее в границы тела как способ спецификации индивидов. Она не пытается отделаться от сексуальности – наоборот, она притягивает к себе ее разновидности по спиралям взаимного усиления удовольствия и власти. Она не возводит оград – наоборот, она обустраивает места максимального насыщения. Она порождает и утверждает сексуальное многообразие. Современное общество – это общество извращенное, но вовсе не вопреки своему пуританству и не в отместку за свое лицемерие: оно извращенное на деле и без утайки.

На деле. Многообразные сексуальности – проявляющиеся в определенном возрасте (младенческом или детском); укореняющиеся в особых пристрастиях или практиках (гомосексуальность, геронтофилия, фетишизм…); диффузно пропитывающие разные типы отношений (между врачом и больным, преподавателем и учащимся, психиатром и безумцем); бытующие в разных местах (в семейном доме, в школе, в тюрьме) – все как одна коррелятивны конкретным процедурам власти. Не стоит думать, будто все эти явления, прежде терпимые, привлекли к себе внимание и были заклеймены как предосудительные, как только было решено присвоить нормативный статус одной-единственной сексуальности, той, что способствует воспроизводству рабочей силы и формы семьи. Эти полиморфные поведения были действительно извлечены из человеческих тел и их удовольствий – вернее, были в них утверждены; при помощи множества диспозитивов власти они были призваны, вынесены на свет, изолированы, усилены и инкорпорированы. Разгул извращений – не морализаторская тема, что якобы преследовала совестливые умы викторианцев. Это реальный продукт непосредственного наложения особого типа власти на тела и их удовольствия. Возможно, Запад не был способен изобрести новые удовольствия, и едва ли он открыл новые пороки. Но он установил новые правила игры властей и удовольствий, после чего в ней проступили ясные черты извращений.

И без утайки. Прививка многообразных извращений – не мстительная насмешка сексуальности над властью, попытавшейся якобы навязать ей донельзя репрессивный закон. И не контратака на власть со стороны парадоксальных форм удовольствия, нагружающих ее саму статусом «удовольствия, которое нужно испытать». Прививка извращений – это эффект-инструмент: с помощью выделения, усиления и утверждения периферийных сексуальностей отношения власти с полом и удовольствием разветвляются, умножаются, размечают тело и пронизывают различные формы поведения. На этих передовых позициях, занятых властями, и закрепляются сексуальности, рассеиваясь и прививаясь к тому или иному возрасту, месту, вкусу или типу практики. Пролиферация сексуальностей через расширение власти – и одновременно прирост актива власти, которой каждая из региональных сексуальностей предоставляет зону вмешательства: это сцепление, особенно с XIX века, обеспечивается и поддерживается несметными экономическими схемами извлечения прибыли, которые – при посредничестве медицины, психиатрии, проституции, порнографии – подключаются и к аналитическому размножению удовольствия, и к обогащению контролирующей его власти. Удовольствие и власть не стремятся уничтожить друг друга, не противостоят друг другу, а идут друг за другом, находя друг на друга и подталкивая друг друга вперед. Они сцепляются друг с другом через сложные и позитивные механизмы возбуждения и побуждения.

Поэтому, полагаю, нужно отбросить гипотезу, согласно которой история современных индустриальных обществ совпадает с эпохой растущего подавления пола. Дело не только в том, что в эту эпоху очевиден расцвет еретических форм сексуальности. Куда важнее, что диспозитив, совсем не похожий на закон, даже если местами он и опирается на процедуры запрещения, обеспечивает с помощью сети взаимосвязанных механизмов пролиферацию специфических удовольствий и умножение разнородных сексуальностей. Кто-то скажет, что ни одно общество не было до такой степени стыдливым, никогда власти не притворялись так старательно, будто не замечают объекта своих запретов, словно бы не желая иметь с ним ничего общего. Но мы видим, по крайней мере в целом, противоположную картину: как никогда много центров власти; как никогда много открытого и шумного внимания; как никогда много контактов и круговых связей; как никогда много очагов, где разгораются, чтобы распространяться всё дальше, сила удовольствий и упорство властей.

III. Scientia sexualis

Допустим, первые мои два пункта приняты и никто не станет спорить с тем, что дискурс о поле вот уже три столетия не оскудевает, а приумножается, что, хотя он и принес с собой некоторые запреты и табу, на более фундаментальном уровне его следствиями стали оформление и насаждение широкого сексуального многообразия. Тем не менее всё это могло быть нацелено в основном на защиту. Столько говоря о поле, находя его размноженным, разложенным по полочкам и специфицированным там, куда он и был помещен, его, возможно, просто хотели спрятать подальше: дискурс служил ширмой, рассеяние – способом