История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко

многостороннее выпытывание и объявляющей своим объектом то, в чем признаются, как бы ни было стыдно в этом признаться. Научный дискурс XIX века с его высоким институциональным статусом не могла не возмутить или, во всяком случае, не оттолкнуть необходимость принять в свое ведение все эти низовые речения. Но, помимо скандала, здесь имел место теоретический и методический парадокс: долгие споры о возможности выстроить науку о субъекте, оказать доверие интроспекции, признать достоверными данные индивидуального опыта, допустить присутствие сознания для самого себя, отражали, должно быть, неотступную для функционирования дискурса истины в нашем обществе проблему: может ли производство истины строиться по старой, юридическо-религиозной, модели признания и может ли выпытывание откровений строиться по правилам научного дискурса? Что бы ни говорили те, кто верит, будто истина пола строже, чем когда-либо, исключалась в XIX веке грозным заградительным механизмом и принципиальным дефицитом дискурса, не было никакого дефицита – была перегрузка, перестраховка дискурсом, имел место скорее его избыток, чем недостаток, и, во всяком случае, имела место интерференция двух модальностей производства истины: процедур признания и научной дискурсивности.

Поэтому, вместо того чтобы вести счет ошибкам, проявлениям наивности и морализаторства, которыми пестрят в XIX веке инстинностные дискурсы о поле, стоит точнее очертить приемы, с помощью которых воля к знанию о поле, характерная для современного Запада, сумела состыковать ритуалы признания со схемами научной регулярности: как удалось облечь это традиционное – и безбрежное – выпытывание сексуальных признаний в научную форму?

1. Путем клинической кодификации способов «разговорить»: сочетание исповеди с обследованием, рассказа о себе – с обнаружением совокупности дешифруемых знаков и симптомов, детального допроса или опроса, в том числе под гипнозом, – с методами учета воспоминаний и свободных ассоциаций, – все эти средства способствовали включению процедуры признания в поле научно приемлемых наблюдений.

2. Путем введения постулата всеобщей и рассеянной причинности: обязанность говорить всё и власть спрашивать обо всём получили свое оправдание в виде принципа, согласно которому пол обладает неистощимой и полиморфной способностью влечь за собой последствия. Мельчайшее событие в половом поведении – будь оно случайностью или отклонением, нехваткой или излишеством – может, как стали считать, вызывать самые разнообразные последствия на всём протяжении жизни человека. Мы не найдем болезни или физического расстройства, которым не приписывалась бы в XIX веке, как минимум в числе прочих, половая этиология. Тогдашняя медицина сплела целую сеть половой причинности, простирающуюся от дурных привычек детей до чахотки взрослых и апоплексических ударов стариков, от нервных заболеваний до расовой дегенерации. Сегодня эта сеть может показаться нам фантастической, но принцип «пол – причина всего и чего угодно» был теоретической изнанкой сугубо технической потребности запустить в практике научного типа процедуры тотального, детального и постоянного признания. Необозримые опасности, сопряженные с полом, оправдывали всеобъемлющий характер инквизиции, которой он был подвергнут.

3. Путем присвоения сексуальности принципа латентности: истину пола нужно вырывать с помощью техники признания не просто потому, что ее трудно высказать или она подвержена запретам на неприличие. Главное – что функционирование пола запутанно, что он по природе своей ускользает, что его энергия и механизмы прячутся, что власть его причинности частично скрыта. Включая признание в проект научного дискурса, XIX век сместил его: теперь признание должно быть направлено не только на то, что субъект стремится сохранить в тайне, но и на то, что скрыто от него самого, может выйти на свет не иначе как мало-помалу, как раз усилиями признания, в котором участвуют, каждый со своей стороны, спрашивающий и спрашиваемый. Принцип присущей полу латентности позволяет закрепить в рамках научной практики принуждение к трудному признанию. Поскольку «это» скрывается, его нужно вырвать, причем силой.

4. Путем метода толкования: признаваться нужно не просто потому, что тот, кому признаются, обладает властью прощать, утешать и направлять. Главное – что труд производства истины, если требуется подтвердить его научно, должен пройти через это отношение признающегося и слушающего. Истина не сосредоточена целиком в субъекте, который, признаваясь, выносил бы ее готовой на свет. Она конституируется усилиями двоих: присутствующая, но неполная, слепая к самой себе в том, кто ее высказывает, она может обрести полноту лишь в том, кто ее принимает. Именно он должен высказать истину этой смутной истины, удвоив откровение признания расшифровкой того, что оно говорит. Слушающий здесь – не просто мастер прощения, не просто судья, карающий или избавляющий, он – мастер истины. Его функция – герменевтическая. Его власть по отношению к признанию заключается не просто в том, чтобы требовать его, когда оно еще не совершено, или выносить по его поводу решение, когда оно совершено, но в том, чтобы конституировать через него и через его расшифровку некоторый истинностный дискурс. Понимая признание уже не как доказательство, а как знак и понимая пол как предмет толкования, XIX век обеспечил себя возможностью запустить процедуры признания в рамках регулярного построения научного дискурса.

5. Путем медикализации эффектов признания: получение признания и его эффекты перекодируются в форме терапевтических операций. Прежде всего это значит, что область пола располагается отныне не просто в регистре виновности, греха, излишества или преступления – она подлежит режиму (который, впрочем, лишь переносит этот регистр на новую территорию) нормального и патологического. Впервые очерчивается круг специфических заболеваний половой сферы. Она оказывается полем высокого патологического риска, зоной побочных эффектов других болезней, но и очагом собственной нозографии – нозографии полового инстинкта, половых наклонностей, половых образов, полового удовольствия и поведения. И еще это значит, что признание обретает свой смысл и свою необходимость в ряду медицинских вмешательств: оно требуется врачом, оно необходимо для диагностики, и оно само по себе действенно в рамках лечения. Истина – если она высказывается вовремя, тому, кому следует, и тем, кто является одновременно ее носителем и ответственным за нее, – исцеляет.

В широкой исторической перспективе можно сказать, что наше общество отвергло традиции ars erotica и выработало для себя scientia sexualis. Или, вернее, взялось за выработку истинностных дискурсов о сексуальности, не без труда состыковав старую процедуру признания с правилами научного дискурса. Scientia sexualis, развивающаяся с XIX века, парадоксальным образом сохраняет в своей сердцевине специфический обряд обязательной и исчерпывающей исповеди – первую на христианском Западе технику производства истины пола. С XVI века этот обряд постепенно отделялся от таинства покаяния и, через духовничество и руководство совестью – ars artium[44], – смещался в сторону педагогики, отношений между взрослыми и детьми, семейных отношений, медицины и психиатрии. Так или иначе, около полутора веков назад сформировался сложный диспозитив, призванный продуцировать истинностные дискурсы о поле, – трансисторический диспозитив, стыкующий старое требование признания с методами клинического слушания. Благодаря этому диспозитиву и возникло в