История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко

романе Дидро добрый гений Кукуфа отдает любопытному султану, нашарив в кармане среди всякой всячины – освященных зерен, маленьких свинцовых пагод, заплесневелых конфет – серебряное колечко с поворачивающимся камнем, способным разговорить чей угодно пол. Наша же задача – узнать, что за волшебное кольцо обладает подобной силой у нас, какой государь носит его на пальце, какую игру власти оно запускает или несет в себе и как вышло, что каждый из нас стал по отношению к своему собственному полу и к полу других кем-то сродни пытливому и неосторожному султану. Сам чудесный перстень – это сокровище, такое нескромное, когда требуется развязать язык другим, и такое немногословное, стоит поинтересоваться его собственным устройством, – нужно, в свою очередь, разговорить и поговорить о нем. Нужно проследить историю той воли к истине, той заявки на знание, которая уже несколько веков делает пол таким интригующим для нас, – историю настойчивости и неистовства. Чего, помимо его возможных удовольствий, мы просим у пола, коль скоро это для нас так важно? Откуда берется терпение или упрямство, с каким мы доказываем, что пол – это секрет, всевластная причина, скрытый смысл, неослабевающий ужас? И почему потребность открыть эту трудную истину обернулась в итоге призывом снять запреты и развязать путы? Труд оказался столь тяжелым, что пришлось посулить ему такое вознаграждение? Или искомое знание приобрело такую ценность – политическую, экономическую, этическую, – что каждого, чтобы ему подчинить, потребовалось уверить, не избежав парадокса, в том, что он найдет в нем освобождение?

Теперь, предваряя будущие исследования, я изложу несколько общих соображений по поводу их ставки, метода, области изучения и периодизации, которую можно предварительно принять.

IV. I. Ставка

Ради чего предприняты эти исследования? Я отдаю себе отчет в том, что представленные выше наброски пронизаны некоторой неопределенностью, угрожающей загубить более подробные разборы, которые я запланировал. Я многократно повторял, что история западных обществ в последние несколько веков почти ничем не свидетельствует о действии власти, которая была бы по существу репрессивной. Я подчинил свое рассуждение тому, чтобы вывести это понятие из игры, притворившись, что не знаю о его критике, ведущейся на другой территории и, вполне возможно, куда более радикальным способом, – о критике на уровне теории желания. В самом деле, мнение, что пол не «подавлен», отнюдь не ново. Его уже достаточно давно высказали психоаналитики. Они отвергли представление об элементарной машинерии, которое часто имеют в виду, говоря о подавлении; идея непокорной энергии, которую нужно обуздать, показалась им неадекватной задаче расшифровки того, как стыкуются между собой власть и желание; они предполагают, что власть и желание связаны более сложными и более глубоко залегающими узами, нежели те, что сводятся к игре неприрученной, естественной, живой энергии, постоянно прибывающей снизу, и спускающегося сверху порядка, который пытается поставить ей преграду; представить себе, что желание подавлено, трудно по той простой причине, что закон конститутивен для него самого и для лежащей в его основе нехватки. Отношение власти, очевидно, уже имеется там, где возникает желание, поэтому было бы иллюзией уличать его в подавлении, происходящем постфактум, как тщетно было бы и искать некое желание вне власти.

Я же, упорно не проводя четких разграничений, говорил то о подавлении, то о законе, то о запрете, то о цензуре, как будто эти понятия эквивалентны. Я недооценивал – из упрямства или по недосмотру – всё то, что может разводить между собой их теоретические или практические импликации. И я вполне понимаю, что мне вправе сказать: постоянно ссылаясь на позитивные технологии власти, вы хотите сыграть на двух досках одновременно, так как смешиваете двух противников в одном, более слабом, и, говоря только о подавлении, коварно внушаете мысль, будто разделались с проблемой закона; при этом вы сохраняете главный практический вывод из принципа власти-закона, согласно которому невозможно уклониться от власти, так как она всегда уже имеется и конституирует то, что пытаются ей противопоставить. От идеи власти-подавления вы удерживаете самый уязвимый теоретический элемент, причем чтобы подвергнуть его критике, а от идеи власти-закона – самый обескровливающий политический вывод, но – чтобы приберечь его для собственных нужд.

Ставка моих будущих исследований заключается в том, чтобы продвинуться не столько к «теории», сколько к «аналитике» власти, то есть к определению особой области, которую образуют отношения власти, и к нахождению инструментов, позволяющих эту область анализировать. И мне кажется, что подобная аналитика может быть выстроена, лишь если предварительно расчистить место и разойтись с определенным представлением о власти, который я бы назвал – и вскоре станет понятно почему – «юридическо-дискурсивным». Именно такая концепция направляет как сценарий подавления, так и теорию закона, конституирующего желание. Иными словами, анализ в терминах подавления инстинктов и анализ в терминах закона желания различаются между собой вовсе не способом понимания власти, а способом понимания природы и динамики влечений. Их общей опорой является одно привычное представление о власти, которое, в зависимости от того, как его используют и соотносят с желанием, влечет за собой два противоположных следствия: либо обещание «освобождения», если власть подходит к желанию лишь извне, либо, если власть конститутивна для желания, – констатацию того, что мы всегда уже в ловушке. И не стоит тешить себя иллюзией, будто это представление свойственно только тем, кто поднимает проблему отношения власти к полу. Оно распространено куда шире: мы часто встретим его в политических анализах власти, а его корни, должно быть, уходят глубоко в историю Запада.

Укажем несколько его основных черт.

Негативное отношение. Характер устанавливаемой им связи между властью и полом всегда негативен: отторжение, исключение, отказ, преграждение, сокрытие или маскировка. Власть не «может» по отношению к полу и удовольствиям ничего, кроме как говорить «нет». Если она что-то созидает, то только отсутствия или лакуны. Она устраняет элементы, вводит разрывы, разделяет то, что соединено, проводит границы. Общая форма ее эффектов – это форма предела и нехватки.

Инстанция правила. Власть якобы по существу есть то, что диктует полу свой закон. Во-первых, это значит, что она подчиняет пол бинарному режиму дозволенного и недозволенного, разрешенного и запрещенного. Во-вторых, это значит, что она предписывает полу «порядок», служащий вместе с тем формой его понимания: пол прочитывается исходя из его отношения к закону. И наконец, это значит, что власть действует, объявляя правило: приложение власти к полу происходит через язык или, вернее, через дискурсивный акт, задающий самим фактом своего произнесения некоторое положение права. Власть так говорит – значит, это правило. Чистой формой власти является в таком случае ее законодательствующая функция, а способ ее