История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко

но таким был язык власти, таким было представление, в котором эта власть выражала себя и о котором свидетельствует вся теория публичного права, построенная или перестроенная на базе римского права в Средние века. Право не было всего лишь оружием в ловких руках монархов; оно было манифестацией монархической системы и формой ее приемлемости. Со времен Средневековья отправление власти в западных обществах всегда формулируется в терминах права.

Традиция, восходящая к XVII или XIX веку, приучила нас помещать абсолютную монархическую власть в область неправового: произвола, злоупотреблений, прихотей, доброй воли, привилегий и исключений, традиционного продолжения сложившихся порядков. Однако тем самым мы упускаем из виду фундаментальный исторический факт: западные монархии строились как системы права, мыслили себя через теории права и приводили в действие свои механизмы власти в формах права. Старый упрек, брошенный французской монархии Буленвилье[48], – что она воспользовалась правом и юристами, чтобы отменить права и ущемить аристократию, – в целом надо признать обоснованным. В процессе развития монархии и ее институтов сформировалось измерение юридическо-политического, которое, безусловно, не соответствует тому, как власть отправлялась и отправляется, но служит кодом, согласно которому власть преподносит себя и предписывает ее мыслить. История монархии и покрытие действий и процедур власти юридическо-политическим дискурсом шли рука об руку.

И несмотря на усилия, предпринятые ради того, чтобы вывести юридическое из ведения института монархии и освободить политическое от юридического, представление о власти осталось замкнутым в этой системе. Приведу два примера. Критика института монархии во Франции XVIII века не была направлена на юридическо-монархическую систему, она велась против такой монархии, которая, вопреки своим заявлениям, постоянно переходила границы права и ставила себя над законами, во имя чистой, строгой юридической системы, куда могли бы влиться все механизмы власти без риска излишеств и несообразностей. Эта политическая критика пустила все средства юридической мысли, сопровождавшей развитие монархии, на ее осуждение, но она не поставила под вопрос сам принцип, согласно которому право должно быть формой власти, а власть должна всегда отправляться в форме права. В XIX веке заявила о себе другая критика политических институтов, куда более радикальная: ее посыл уже не сводился к тому, что реальная власть уклоняется от правовых установлений; она взялась показать, что сама система права является не чем иным, как способом вершить насилие, направляя его на пользу одних в ущерб другим, и проводить под видом всеобщего закона перекосы и несправедливости господства. Но и эта критика права велась на фоне постулата, согласно которому отправление власти должно по существу и в идеале следовать некоему фундаментальному праву.

Представление о власти в основе своей осталось, при всех различиях эпох и целей, верным духу монархии. В политической мысли, в политическом анализе королю так и не отрубили голову. Отсюда – большое значение, по-прежнему придаваемое в теории власти проблемам права и насилия, закона и беззакония, воли и свободы, а главное – государства и суверенитета (даже если последний связывается уже не с персоной суверена, а с неким коллективным существом). Мыслить власть исходя из этих проблем – значит мыслить ее исходя из конкретной исторической формы, а именно из формы юридической монархии, характерной для наших обществ. Характерной, но, что ни говори, временной. Ведь хотя многие ее варианты уцелели и продолжают существовать по сей день, их постепенно пронизали совершенно новые механизмы власти, явно несводимые к правовому представлению. Как мы убедимся в дальнейшем, это, по крайней мере отчасти, те механизмы власти, которые начиная с XVIII века взяли в свое ведение жизнь людей – людей как живых тел. И если юридическое еще могло служить представлением, пусть, вероятно, и не исчерпывающим, для власти, сосредоточенной прежде всего на изъятии и смерти, то оно абсолютно инородно новым властным методам, в основе работы которых лежит уже не право, а техника, уже не закон, а нормализация, уже не кара, а контроль и которые действуют на уровнях и в формах, выходящих за рамки государства и его аппаратов. Мы уже несколько веков назад вступили в общество такого типа, где юридическое теряет способность служить власти кодом или системой представления. Наш исторический склон уводит нас всё дальше и дальше от царства права, которое начало отступать в прошлое еще тогда, когда Великая французская революция и вместе с нею эпоха конституций и кодексов, казалось, оставляли ближайшее будущее за ним.

Именно это юридическое представление о власти всё еще используется в современных исследованиях отношения власти к полу. Однако дело не в том, чтобы выяснить, действительно ли желание чуждо власти, действительно ли оно предшествует закону, как часто думают, и не является ли, наоборот, закон тем, что его конституирует. Дело в другом. Как бы ни обстояло дело с желанием, его всё равно продолжают соотносить с той же юридической и дискурсивной властью – властью, центральное место в которой занимает изречение закона. Образ власти-закона, власти-суверенитета, созданный теоретиками права и институтом монархии, сохраняет свой престиж. И как раз от этого образа, то есть от теоретического престижа закона и суверенитета, нужно избавиться, если мы хотим предпринять анализ власти в конкретной и исторической динамике ее методов. Нужно построить аналитику власти, чьей моделью и кодом уже не будет право.

Охотно признаю, что эта история сексуальности или, точнее, эта серия исследований исторических отношений между властью и дискурсом о поле следует круговой схеме – в том смысле, что ее направляют два проекта, отсылающие друг к другу. Попробуем освободиться от юридического, негативного представления о власти, перестанем мыслить власть в терминах закона, запрета, свободы, суверенитета – и посмотрим, как тогда следует анализировать то, что в недавней истории происходило с полом, одной из самых, на первый взгляд, запретных вещей в нашей жизни и в нашем теле. Если не по модели запрета и преграждения, то как, с помощью каких механизмов, тактик, диспозитивов власть получает доступ к полу? Или, зайдя с другой стороны, предположим, что при сколько-нибудь внимательном анализе выяснилось: власть в обществах модерна управляла сексуальностью не по модели закона и суверенитета; предположим, что исторический анализ обнаружил наличие подлинной «технологии» пола, куда более сложной и, главное, куда более позитивной, чем обычный эффект «защиты». Если так, то разве этот пример – а его трудно не счесть удачным, ведь здесь власть, казалось бы, следовала модели запрета, как нигде, – не заставляет применить к ней принципы анализа, не опирающиеся на систему права и форму закона? Таким образом, нужно взять за основу новую теорию власти и с опорой на нее сформировать новую решетку исторической расшифровки, но в то же время изучить достаточно детально обширный исторический материал и,