История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко

стратегией и этими отношениями нет разрыва, как если бы они находились на разных уровнях (макроскопическом и микроскопическом), но нет и гомогенности (как если бы одно было увеличенной или уменьшенной проекцией другого). Скорее, стоит предположить двойную обусловленность: стратегию обусловливает специфичность возможных тактик, а тактики обусловливает стратегическая оболочка, приводящая их в действие. Так, отец в семье не является «представителем» правителя или государства, а правитель и государство не являются на своем уровне проекциями отца. Семья не репродуцирует общество, а общество не строится по образцу семьи. Но семейный диспозитив, благодаря своей замкнутости и гетероморфности другим механизмам власти, смог послужить опорой для больших «маневров» в направлении мальтузианского контроля рождаемости, популяционистских инициатив, медикализации пола и психиатризации его недетородных форм.

4. Правило тактической поливалентности дискурсов

То, что говорится о поле, не нужно анализировать как простую поверхность, на которую проецируются механизмы власти. В дискурсе власть и знание стыкуются друг с другом, и как раз поэтому дискурс следует рассматривать как серию отрывочных сегментов, тактическая функция которых не обладает ни однородностью, ни устойчивостью. Точнее говоря, неверно считать дискурсивный мир поделенным между дискурсом принятым или господствующим и дискурсом исключенным или подвергающимся господству: скорее, в нем нужно видеть множественность дискурсивных элементов, которые могут играть свою роль в разных стратегиях. Предметом поиска должно быть распределение, включающее в себя и то, что изречено, и то, что оставлено в секрете, и требуемые высказывания, и запретные; допускающее разные варианты и эффекты в зависимости от того, кто говорит, от его позиции во власти и от институционального контекста, в котором он находится; направляющее на противоположные цели одни и те же формулы. Дискурсы, как и умолчания, не повинуются власти и не восстают против нее раз и навсегда. Нужно выявить сложную и изменчивую динамику, в которой дискурс может быть и инструментом власти, и ее эффектом, и одновременно препятствием, упором, точкой сопротивления и отправным пунктом для противоположной стратегии. Дискурс служит проводником власти и сам ее продуцирует; он усиливает власть, но и подрывает ее, подставляет ее под удар, делает ее хрупкой и позволяет поставить ей заслон. Подобным же образом молчание и секрет дают власти приют, внедряют ее запреты, но в то же время ослабляют ее хватку и организуют более или менее размытые зоны допуска. Вспомним, например, историю того, что было тяжким грехом против естества «в чистом виде». Крайняя сдержанность текстов о содомии – этой столь расплывчатой категории – и почти полный отказ о ней говорить долгое время способствовали как предельной строгости к ней (содомитов сжигали на костре еще в XVIII веке без сколько-нибудь заметных протестов до середины этого столетия), так, очевидно, и очень широкой терпимости (что косвенно следует из редкости судебных приговоров и более прямо – из ряда свидетельств о мужских обществах, существовавших в армии и в среде придворных). А в XIX веке появление в психиатрии, в юриспруденции, в литературе целой серии дискурсов о видах и подвидах гомосексуальности, инверсии, педерастии, «психического гермафродитизма» позволило заметно продвинуть вперед социальный контроль над этой областью «извращений», но привело и к формированию «ответного» дискурса: гомосексуальность заговорила о себе сама, начала отстаивать свою законность или «естественность», причем подчас с помощью тех же слов и категорий, какими ее клеймила медицина. Неверно говорить, что с одной стороны есть дискурс власти, а с другой – дискурс, противостоящий власти. Дискурсы – это тактические элементы или блоки в поле силовых отношений; они могут уживаться внутри одной стратегии, будучи разными и даже противоположными; и, наоборот, они могут циркулировать между противоположными стратегиями, не меняя своей формы. Не нужно спрашивать у дискурсов о поле, из какой имплицитной теории они происходят, какие моральные разграничения они укрепляют или какую идеологию – господствующую или подверженную господству – они представляют; их нужно расспрашивать на двух уровнях, выясняя на уровне их тактической продуктивности, какие взаимные эффекты власти и знания друг на друга они обеспечивают, и на уровне их стратегической интеграции – какое стечение обстоятельств, какое силовое отношение делает их использование необходимым в том или ином эпизоде возникающих столкновений.

Словом, нужно ориентироваться на концепцию власти, отказывающуюся от привилегии закона в пользу точки зрения цели, от привилегии запрета – в пользу точки зрения тактической действенности, от привилегии суверенитета – в пользу анализа множественного и подвижного поля силовых отношений, в котором продуцируются общие, но всегда не вполне устойчивые эффекты господства. Нужно ориентироваться скорее на стратегическую модель, чем на модель права. И не в силу спекулятивного выбора или теоретического предпочтения, а в силу одной из фундаментальных особенностей западных обществ, где силовые отношения, чьим основным выражением долгое время была война в ее всевозможных разновидностях, постепенно обосновались на новом месте – в порядке политической власти.

IV. III. Область

Не нужно описывать сексуальность как некий строптивый порыв, по природе чуждый и по необходимости непокорный власти, которая, со своей стороны, всеми силами стремится его покорить и часто оказывается неспособной обуздать его полностью. Скорее, сексуальность предстает как очень насыщенный передаточный узел для отношений власти между мужчинами и женщинами, молодыми и стариками, родителями и детьми, учителями и учениками, клириками и мирянами, правительством и населением. В отношениях власти сексуальность – отнюдь не самый бесполезный элемент, а, напротив, один из особенно богатых инструментальными возможностями: она может быть использована во множестве маневров, служа опорной точкой или шарниром для всевозможных стратегий.

Нет одной глобальной стратегии, подходящей для всего общества и одинаковым образом обращенной ко всем проявлениям пола: так, идея, будто весь пол часто и разными способами пытались свести к его репродуктивной функции, к его взрослой и гетеросексуальной форме, к его матримониальной легитимности, несомненно, упускает из виду множественность целей, которые преследовали политики пола, направленные на людей разного пола, разного возраста, разных социальных классов, и множественность средств, которые они использовали.

В первом приближении можно было бы выделить начиная с XVIII века четыре больших стратегических ансамбля, сооружающих вокруг пола специфические диспозитивы знания и власти. Они не возникли в этот момент с нуля, но обрели связность, достигли такой действенности в порядке власти и такой продуктивности в порядке знания, которые позволяют описать их как относительно автономные.

Истеризация тела женщины: тройной процесс, в котором тело женщины было подвергнуто анализу – квалифицировано и дисквалифицировано – как тело, насквозь пронизанное сексуальностью; интегрировано на основании патологии, присущей только ему, в поле медицинских практик; и, наконец, введено в органическую коммуникацию с общественным телом (которому оно должно обеспечивать регулярное плодоношение), с семейным пространством (базовым и функциональным элементом которого оно