История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко

и служить ей постоянной опорой. Семья обеспечивает производство такой сексуальности, которая, будучи инородной прерогативам супружества, вместе с тем предоставляет доступ в системы супружества совершенно новой, не известной им прежде тактике власти. Семья – это канал обмена между сексуальностью и супружеством: она переносит в диспозитив сексуальности закон и юридическое измерение, а в режим супружества – экономию удовольствия и интенсивность ощущений.

Смычка диспозитивов супружества и сексуальности в форме семьи позволяет понять целый ряд фактов: во-первых, то, что семья стала с XVIII века непременным вместилищем аффектов, чувств, любви; во-вторых, то, что именно в семье сексуальность нашла самую благодатную почву для своего развития; и в-третьих, что по этой причине сексуальность рождается «инцестуозной». Вполне возможно, что в обществах, где преобладают диспозитивы супружества, запрет инцеста является функционально необходимой нормой. Но и в таком обществе, как наше, где семья – это самый активный очаг сексуальности, где именно требования сексуальности, очевидно, поддерживают и продлевают существование семьи, инцест занимает центральное место по совсем иным причинам и в иной форме: как нечто, постоянно искомое и отвергаемое, неотступно преследующее и призываемое, как жуткий секрет и необходимое связующее. Он дает о себе знать как предмет строгого запрета в семье, поскольку она еще функционирует как диспозитив супружества, и в то же время он постоянно требуется семье для того, чтобы она могла быть очагом непрерывного возбуждения сексуальности. Столь острый в последние сто с лишним лет на Западе интерес к теме запрета инцеста, едва ли не единодушное согласие по поводу того, что этот запрет является социальной универсалией и одним из обязательных этапов пути к культуре, говорят, возможно, о том, что в нем видели средство защиты – но вовсе не от инцестуозного желания, а от расширения и импликаций диспозитива сексуальности, внедренного, но обнаружившего, наряду с множеством преимуществ, тот недостаток, что ему безразличны законы и юридические формы супружества. Признание власти этого правила из правил над всяким обществом, а значит, и над нашим, должно было гарантировать, что диспозитив сексуальности, со странными эффектами которого начали разбираться, – в их числе была и аффективная интенсификация семейного пространства, – не сможет ускользнуть от старой доброй системы супружества и право даже в новой механике власти останется неприкосновенным. Ведь общество, которое изобрело с XVIII века столько технологий власти, чуждых праву, парадоксальным образом боится эффектов этих технологий и их пролиферации, а потому стремится перекодировать их в правовые формы. Если признать, что порогом любой культуры является запрет инцеста, то сексуальность оказывается испокон веков под знаком закона и права. Этнология, так долго и неустанно трудившаяся над транскультурной теорией запрета инцеста, сослужила большую службу всему современному диспозитиву сексуальности и тем теоретическим дискурсам, которые он плодит.

Происшедшее с XVII века можно расшифровать так: диспозитив сексуальности, который вначале развивался в стороне от семейных институтов (в духовничестве, в педагогике), мало-помалу начал тяготеть к семье. Его потенциально инородные, неприемлемые, а возможно, и опасные для диспозитива супружества черты (осознание этой опасности выразилось в часто адресовавшихся духовникам упреках в несдержанности, а также, немного позднее, в широкой дискуссии о том, частным или публичным, институциональным или семейным должно быть воспитание детей[50]) оказались восприняты семьей – конечно, семьей реорганизованной, суженной и интенсифицированной, если сравнить ее новые функции со старыми, которые она выполняла в диспозитиве супружества. Родители, супруги становятся главными в семье агентами диспозитива сексуальности, который снаружи опирался на медиков, педагогов, позднее – на психиатров, а внутри стремился дублировать и в скором времени «психологизировать» или «психиатризировать» супружеские отношения. В этот момент и появляются новые персонажи: нервическая женщина, холодная жена, равнодушная или преследуемая тлетворными обсессиями мать, муж – импотент, садист, извращенец, дочь – истеричка или неврастеничка, рано развившийся и уже пресыщенный ребенок, молодой гомосексуал, не желающий вступать в брак или пренебрегающий женой. Всё это смешанные фигуры расстроенного супружества и ненормальной сексуальности; они вносят смуту сексуальности в порядок супружества и дают системе супружества повод для того, чтобы отстаивать внутри порядка сексуальности свои права. От семьи в это время исходит немолчный запрос на помощь в разрешении злосчастных конфликтов сексуальности и супружества; плененная диспозитивом сексуальности, который вторгся в нее извне и потрудился над тем, чтобы утвердить ее в современной форме, семья обращается к медикам, педагогам, психиатрам, а также к кюре и пасторам – ко всем возможным «экспертам», – с длинными жалобами на свои сексуальные мучения. Всё выглядит так, словно ей внезапно открылся ужасный секрет того, что ей однажды внушили и с тех пор не переставали повторять снова: она, нерушимый ковчег супружеского завета, оказалась зерном, из которого разрослись все превратности пола. И вот, по меньшей мере с середины XIX века, семья выслеживает в себе малейшие признаки сексуальности, выпытывает у себя самые трудные признания, заставляет слушать себя всех, кто знает в половых вопросах толк, открывает всю себя без остатка бесконечному изучению. Семья – кристалл в диспозитиве сексуальности: она кажется излучающей сексуальность, хотя на самом деле отражает и преломляет ее. Благодаря прозрачности и игре отражений, которые она разбрасывает вовне, семья служит одним из ценнейших тактических элементов этого диспозитива.

Но без обострений и проблем не обошлось. И, конечно, здесь в центре вновь оказывается фигура Шарко. Он многие годы был самым авторитетным из тех, к кому семьи, измученные переполнявшей их сексуальностью, обращались в поисках третейского суда и заботы. Принимая детей, привезенных родителями, жен, привезенных мужьями, мужей, привезенных женами со всего света, он первым делом прилагал усилия (и часто советовал своим ученикам поступать так же) к тому, чтобы изолировать «больного» от его семьи, по возможности не слушать ее ради чистоты наблюдения[51]. Ему нужно было отделить область сексуальности от системы супружества и применить напрямую к ней медицинскую практику, техническое оснащение и автономию которой гарантировала неврологическая модель. Таким образом медицина возвращала под свою опеку и подчиняла правилам своего специфического знания ту самую сексуальность, которой она же сама советовала семьям уделять особое внимание как их важнейшей задаче и серьезной опасности. А семьи, в свою очередь, как неоднократно отмечает Шарко, с большим скрипом «уступали» врачу ими же приведенных пациентов, устраивали осаду клиник, где тех держали в изоляции, и без конца мешали своими вторжениями работе врача. Однако им не стоило беспокоиться: терапевт вмешивался как раз для того, чтобы вернуть им индивида, сексуально совместимого с семейной системой, причем это вмешательство, хотя оно и работало с сексуальным телом, не позволяло ему выразиться в эксплицитном дискурсе. Об этих «генитальных причинах» говорить не стоит: такая фраза, произнесенная Шарко вполголоса, достигла в один из дней 1886 года