История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко

XV веке воспитателем и мистиком Жерсоном, а сборник «Онания», составленный в XVIII веке Деккером, слово в слово повторяет примеры из англиканских пастырских текстов[55]); медицина нервов и приливов в XVIII веке переняла область анализа, очерченную еще тогда, когда феномены одержимости вызвали серьезный кризис «нескромных» практик руководства совестью и духовной экзаменовки (разумеется, нервная болезнь не выступала в качестве истинного объяснения одержимости, и всё же медицина истерии не лишена связи со старой практикой руководства «одержимыми» женщинами); наконец, кампании вокруг рождаемости подхватили в новой форме и на новом уровне контроль супружеских отношений, которые подвергали очень тщательной экзаменовке те же христианские исповедники. Здесь очевидна преемственность, не отменяющая, однако, глубокой трансформации: с этого момента технология пола начинает ориентироваться главным образом на институт медицины, на требование нормальности и скорее на проблему жизни и болезни, чем на вопрос смерти и вечной кары. «Плоть» низводится до организма.

Эта мутация произошла на рубеже XVIII и XIX веков и проложила путь многим другим преобразованиям, проистекающим из нее. Прежде всего, медицина пола обособилась от общей медицины тела и очертила половой «инстинкт», способный, даже не сопровождаясь никакими органическими изменениями, служить основой аномалий развития, приобретенных отклонений, дисфункций и патологических процессов. Вехой здесь можно считать книгу Генриха Каана «Psychopathia sexualis», вышедшую в 1844 году: именно в это время происходит относительная автономизация пола по отношению к телу, появляется специализирующаяся именно на нем медицина или «ортопедия» – словом, открывается та обширная медико-психологическая область «извращений», которая постепенно сменит старые моральные категории разврата и излишества. И в это же время анализ наследственности возложил на пол (половые отношения, венерические болезни, брачные союзы, извращения) «биологическую ответственность» перед человеческим видом, заявив, что пол не только подвержен собственным заболеваниям, но и может, если его не контролировать, передавать или уготавливать их будущим поколениям: таким образом, из него складывается целый патологический капитал человеческого вида. Отсюда – медицинский и вместе с тем политический проект государственного управления браками, рождениями и продолжительностью жизни: пол и его продуктивность должны контролироваться. Медицина извращений и евгенические программы стали двумя важными новшествами в технологии пола второй половины XIX века.

Эти новшества легко стыковались друг с другом: их связала постоянными взаимными отсылками теория «дегенерации». Она объясняла, что наследственность, отягощенная различными болезнями – органическими, функциональными или психическими, неважно, какими именно, – в конце концов порождает полового извращенца (загляните в родословную эксгибициониста или гомосексуала – и вы найдете там гемиплегию дальнего предка, чахотку матери или отца, старческое слабоумие дяди). И в то же время она объясняла, как половое извращение влечет за собой истощение потомства: рахитизм у детей, бесплодие следующих поколений. Связка «извращение – наследственность – дегенерация» образовала прочное ядро новых технологий пола. И не стоит полагать, что дело здесь сводилось к несовершенной в научном плане и излишне морализирующей медицинской теории. Зона распространения теории «дегенерации» была весьма широка, и она глубоко пускала корни. Психиатрия, но и юриспруденция, судебная медицина, инстанции социального контроля, надзора за опасными или подверженными опасности детьми долгое время функционировали «под знаком» дегенерации, системы «наследственность – извращение». Целая социальная практика, чьим исступленным, но последовательным выражением стал государственный расизм, придала этой технологии пола устрашающую силу и обусловила ее далекоидущие последствия.

И мы не поймем особого положения, которое занял в конце XIX века психоанализ, если не обратим внимания на его разрыв с этой мощной системой дегенерации: он подхватил проект медицинской технологии, специализирующейся на половом инстинкте, но попытался избавить ее от взаимосвязей с наследственностью, а значит, и со всеми разновидностями расизма и евгеники. Конечно, можно сегодня напоминать, что и у Фрейда прослеживается воля к нормализации, или разоблачать ту роль, которую институт психоанализа играл многие годы, но в большом семействе технологий пола, уходящем корнями так далеко в историю христианского Запада, и среди тех из них, которые предприняли в XIX веке медикализацию пола, только он вплоть до 1940-х годов решительно противостоял политическим и институциональным эффектам системы «извращение – наследственность – дегенерация».

Очевидно, что генеалогия всех этих техник с их мутациями, сдвигами, преемственными узами и разрывами не совпадает с гипотезой великой репрессивной фазы, торжественно открывшейся в классическую эпоху и медленно клонящейся к закату в XX веке. Скорее, имел место бум изобретений, непрерывно множились методы и приемы, и в этой ветвящейся истории было два особенно продуктивных момента: развитие процедур руководства и экзаменовки совести в середине XVI века и появление в начале XIX века медицинских технологий пола.

2. Но это только датировка самих техник. Иной была история их распространения и приложения к конкретным точкам. Если писать историю сексуальности в терминах подавления и связывать это подавление с использованием рабочей силы, то следует предположить, что меры контроля над половой активностью были особенно интенсивными и тщательными применительно к бедным классам, нарастали пропорционально величине господства и систематичности эксплуатации: взрослый человек, молодой, не имеющий ничего, кроме силы, чтобы обеспечить свою жизнь, должен был бы тогда оказаться первостепенным объектом подчинения [assujettissement], призванного перенаправить доступные энергии бесполезного удовольствия на обязательный труд. Но непохоже, что дело обстояло так. Наоборот, самые жесткие техники сформировались и, главное, применялись прежде всего, с особой интенсивностью в среде экономически привилегированных и политически доминирующих классов. Руководство совестью, экзаменовка самого себя, детальный разбор плотских грехов, скрупулезное выслеживание вожделения – все эти изощренные техники могли быть доступны лишь узким группам. Да, их распространили шире методы исповеди Альфонсо де Лигуори и правила Уэсли для методистов, но – ценой значительного упрощения. То же самое относится и к семье как инстанции контроля и точке сексуального насыщения: именно в «буржуазной» или «аристократической» семье была впервые проблематизирована сексуальность детей и подростков; именно в ней подверглась медикализации женская сексуальность; именно ее первую начали предупреждать о возможной патологии пола, о необходимости следить за своей половой активностью и искать рациональную технологию ее коррекции. Именно в ней началась психиатризация пола. Она первой проявила половую озабоченность, преисполнилась страхов и начала искать способы защиты, призывать на помощь ученые техники, провоцировать – чтобы затем повторять их себе – бесчисленные дискурсы. Именно в своей собственной половой жизни буржуазия вначале увидела нечто важное, хрупкое сокровище, секрет, который необходимо познать. Не стоит забывать, что одной из первых, кто попал под опеку диспозитива сексуальности, подвергся «сексуализации», была «праздная» женщина, пребывавшая на границе между «светом», где ей полагалось быть ценностью, и семьей, где на нее возлагали новое бремя супружеских и родительских обязанностей: именно так появилась «нервическая» женщина, страдающая «приливами»; именно здесь нашла точку прикрепления истеризация женщины. Что же до подростка, расточавшего свое будущее достояние на тайные удовольствия, – ребенка-онаниста, который так занимал