История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко

IV. II. Метод

Итак, нужно проанализировать формирование определенного типа знания о поле не в терминах подавления или закона, а в терминах власти. Но само использование слова «власть» может быть сопряжено с рядом недоразумений, касающихся его значения, формы и единства. Под властью я не имею в виду «Власть» как ансамбль институтов и аппаратов, гарантирующих подчиненное положение [sujétion] граждан в конкретном государстве. Также я не имею в виду способ подчинения [assujettissement] уже не через насилие, а через правило. И наконец, я не имею в виду общую систему господства, вершимого одним элементом над другим или одной группой над другой и пронизывающего своими эффектами через цепь производных всё общество. Анализ в терминах власти не должен постулировать суверенитет государства, форму закона или всеобъемлющее единство господства как исходные данности: скорее, их следует считать конечными выражениями власти. Мне кажется, под властью нужно понимать множественность силовых отношений, которые имманентны в той области, где они действуют, и конститутивны для их собственной организации; игру, которая преобразует, усиливает, переворачивает эти отношения в непрерывных конфликтах и столкновениях; опорные точки, которые эти отношения находят друг в друге, образуя цепь или систему, или, наоборот, расхождения и противоречия, изолирующие их друг от друга; стратегии, в которых сказывается их эффект и общий рисунок или институциональная кристаллизация которых воплощается в аппаратах государства, в формулировках закона, в формах социальной гегемонии. Условие возможности власти или, во всяком случае, точку зрения, позволяющую сделать понятными ее отправление, все ее эффекты вплоть до самых «периферийных» и вместе с тем использовать ее механизмы в качестве решетки для понимания социального поля, следует искать не в каком-то исходно существующем центре, уникальном очаге суверенитета, откуда якобы растут или нисходят производные формы, а в подвижной почве силовых отношений, которые непрерывно порождают самим своим неравенством состояния власти, всегда локальные и неустойчивые. Вездесущность власти: не потому, что она якобы наделена привилегией подчинять всё своему неумолимому единству, а потому, что она продуцируется в каждый момент, в каждой точке или, вернее, в каждом отношении между любыми двумя точками. Власть – везде, но не в том смысле, что она объемлет всё, а в том, что она исходит отовсюду. И власть «вообще» – в ее постоянстве, повторяемости, устойчивости, самовоспроизводстве – есть не что иное, как совокупный эффект, складывающийся из всех этих подвижных отношений, не что иное, как сцепление, опирающееся на каждое из них и стремящееся, в свою очередь, все их зафиксировать. Нам, очевидно, нужно занять номиналистскую позицию: власть – это не институт, не структура и не могущество, которым наделены одни и не наделены другие; это имя, которое дается конкретной сложной стратегической ситуации в конкретном обществе.

Не следует ли в таком случае перевернуть известную формулу и сказать, что политика – это война, продолженная другими средствами? Если вообще нужно сохранять какое-то расхождение между войной и политикой, следовало бы, скорее, предположить, что множественность силовых отношений может кодироваться – частично, никогда не полностью – либо как «война», либо как «политика»; это были бы две различные (но легко переходящие друг в друга) стратегии интеграции этих разбаласированных, гетерогенных, неустойчивых, напряженных силовых отношений.

В такой перспективе можно выдвинуть несколько предположений:

– Власть не есть нечто приобретаемое, захватываемое, разделяемое с кем-то, сохраняемое или упускаемое; власть реализуется исходя из бесчисленных точек, в игре непаритетных и неустойчивых отношений.

– Отношения власти не внеположны отношениям другого типа (будь то экономические процессы, отношения познания или половые отношения), а имманентны им и являются непосредственными эффектами возникающих в них разделов, неравенств и дисбалансов, как и, с другой стороны, внутренними условиями этих дифференциаций; отношения власти не имеют характера надстройки, играющей всего лишь запрещающую или поддерживающую роль, – где бы они ни действовали, их роль всегда непосредственно продуктивна.

– Власть идет снизу. Иначе говоря, ни принципом, ни общей матрицей отношений власти не является сплошная бинарная оппозиция тех, кто господствует, и тех, кто подвергается господству, – дуальность, которая прослеживалась бы сверху вниз во всё более мелких группах до самых глубин общества. Скорее, нужно предположить, что множественные силовые отношения, возникающие и действующие в аппаратах производства, в семьях, в ограниченных группах, в институтах, становятся опорными точками протяженных эффектов раскола, которые расходятся по всему социальному телу, образуя общую силовую линию, пересекающую локальные столкновения и связывающую их друг с другом, вместе с тем, конечно, подвергая их перераспределениям, выравниваниям, гомогенизациям, сериализациям, сближениям. Большие господства суть лишь эффекты гегемонии, подоплекой которых всегда служит накал мелких столкновений.

– Отношения власти одновременно интенциональны и несубъективны. Если они постижимы, то не потому, что являются следствием в причинной цепи, идущей от какой-то другой инстанции, их якобы «объясняющей», а потому, что насквозь пронизаны расчетом: действие любой власти не обходится без ряда мишеней и целей. Это не значит, что она проистекает из выбора или решения некоего индивидуального субъекта. Не стоит искать штаб, задающий ее рациональность: ни правящая каста, ни группы, контролирующие аппараты государства, ни те, кто принимает важнейшие экономические решения, не управляют всей сетью власти, которая функционирует в обществе (и обеспечивает его функционирование); рациональность власти – это рациональность тактик, часто вполне открытых на том ограниченном участке, в который они вписываются (локальный цинизм власти), и, соединяясь друг с другом, призывая и распространяя друг друга, находя себе опору и условия где-то за пределами себя самих, в конечном счете вычерчивающих общие диспозитивы. Здесь логика всё так же совершенно ясна, мишени просматриваются, однако того, кто мог бы задумать эти диспозитивы, подчас уже не найти, и лишь немногие могут претендовать на то, чтобы их сформулировать: словоохотливые тактики, чьи «изобретатели» или проводники часто действуют без какого-либо лицемерия, координируются скрытыми, анонимными, почти немыми большими стратегиями.

– Где есть власть, есть и сопротивление, которое, однако – или как раз поэтому, – никогда не занимает внешнюю власти позицию. В том ли дело, что можно быть лишь «внутри» власти, что от нее невозможно «ускользнуть», что нет ничего, абсолютно ей внеположного, так как якобы нельзя не быть подчиненным закону? Или в том, что, коль скоро история – это хитрость разума, власть должна быть хитростью истории и всегда оставаться в выигрыше? Решив так, мы упустили бы из виду строго реляционный характер отношений власти. Они могут существовать лишь в силу множественности точек сопротивления, которые играют в отношениях власти роль соперников, мишеней, опор, зацепок. Сеть власти нашпигована этими точками сопротивления. Поэтому нет одного места Великого отказа –